Ада Даль. Мои воспоминания о войне

Я с дедушкой

 

До войны

В 1940 году Прибалтику присоединили к СССР. У нас начали продаваться прибалтийские конфеты. Они были в цветной фольге и очень красивой, яркой обёртке. Эти фантики собирали, хранили в отдельных коробках, ими обменивались. Это была большая «ценность».

 

Война

Я плохо помню свою жизнь до и после войны. Но то, что было во время войны, сильно врезалось в память.

Задолго до войны у нас в доме начались разговоры о возможной войне.

Меня эти разговоры очень пугали. Больше всего я боялась, что папу заберут на войну. Я помнила, что он уже уезжал на войну. Потом узнала, что это было, когда присоединили к нам Западную Украину, в 1939 г. Тогда вернулся благополучно. Но всё равно я боялась. Когда приходили гости, обсуждали, не переехать ли куда-нибудь на восток, подальше от западной границы.

Мне тогда часто снились страшные сны, как будто к нам в квартиру пришли немцы, и я пряталась под стол.

 

Мне тогда часто снились страшные сны, как будто к нам в квартиру пришли немцы, и я пряталась под стол

 

Наступило 22 июня. Мы с мамой собрались ехать в Ворзель, где отдыхал в санатории папа. Утром соседка рассказала, что в Святошино то ли бомбили, то ли обстреляли. Есть пострадавшие. Стало тревожно. Но мы всё же поехали.

В санатории ничего не знали. Через какое-то время собрали всех отдыхающих на танцплощадку и рассказали, что в 12 часов выступал по радио Молотов и сказал, что Германия напала на Советский Союз. У меня от страха началась рвота. Что же теперь будет с папой? Как - не помню, но как-то меня успокоили.

 

Я маленькая до войны

 

В этот день закончилось моё беззаботное детство. Мне было 9 лет. Я стала всё понимать и чувствовать совсем по-другому. Конечно, я иногда и смеялась и радовалась чему-то, но в подсознании постоянно жило чувство тревоги. Наверно, как у всех детей.

 

В этот день закончилось моё беззаботное детство. Мне было 9 лет. Я стала всё понимать и чувствовать совсем по-другому. Конечно, я иногда и смеялась и радовалась чему-то, но в подсознании постоянно жило чувство тревоги. Наверно, как у всех детей

 

Через несколько дней после начала войны я услышала по радио песню «Вставай, страна огромная…». Она очень сильно меня взволновала, усилила и без того тревожное состояние.

В первых числах июля (4 или 5?) меня увезли из Киева. Папин родной брат с семьёй эвакуировались в Харьков на грузовой машине. Мои родители не знали, когда и как им удастся выехать, и они решили пока отправить меня с ними. Ехали в кузове несколько дней. В кузове лежали бочки от керосина, и я помню, что меня от этого запаха всю дорогу тошнило. В Харькове мы поселились в гостинице, в большом просторном здании с широкими длинными коридорами, по которым было радостно бегать.

В конце августа в Харьков приехали мои родители, тоже на грузовой машине.

Дедушка и бабушка, мамины родители, отказались ехать с ними, сколько мама их ни умоляла. Бабушка была частично парализована после двух инсультов. К тому же, дедушка считал, что немцы их не тронут. Он видел немцев во время Гражданской войны, тогда они евреев не убивали.

В самые последние дни августа Харьков начали бомбить. Но вскоре я с родителями и ещё несколько семей из папиной организации уехали поездом в Саратов, где мы прожили до возвращения в Киев.

В Саратове нас поселили на складе конторы «Главметаллосбыт». В такой же конторе в Киеве работал папа. Там было большое помещение, где все мы, приехавшие, смогли разместиться. Жизнь протекала на нарах. У каждой семьи были свои нары.

Всё бы ничего, но нам очень докучали крысы. Их было много. Ночью они бегали по канцелярским столам. Приходилось спать при свете. Хуже всего было то, что они воровали продукты. Все привезли из Киева понемногу круп, сахара в мешочках.

Приходилось мешочки подвешивать на стене, но они и там их доставали.

Однажды одна женщина устроила истерику: у неё пропал кусок мыла. Она считала, что кто-то украл. Но оказалось, что стащили крысы.

В сентябре я заболела. У меня была корь, дизентерия и воспаление лёгких одновременно. Думали, что не выживу. Мне нужно было хорошее питание, а мы жили впроголодь. Спасло меня то, что у папы оказался знакомый в г. Энгельсе, который находится напротив Саратова через Волгу. Он дал папе муку и масло. Мне делали вкусные и сытные блинчики. Можно представить себе состояние моей мамы: в конце сентября немцы заняли Киев, где остались её родители, а тут я, неизвестно, выживу ли. Дня два я была почти без сознания. Но потом стала выздоравливать. 

На складе мы жили до холодов. Потом постепенно семьи начали подселять в квартиры местных жителей. Нас поселили в 9-ти метровую комнату в квартире, где жила женщина с двумя детьми и отцом. Большую часть комнаты занимала русская печь.

Из мебели был большой письменный стол, два стула и широкие нары, на которых мы спали втроём. Запомнилось, как вскоре после переселения я сидела на тёплой печи. В комнате холодно. Родителей дома не было. Я голодная, грызу киевские сухарики. Хозяйка предложила какую-то еду, но я отказалась.

Помню, как  мы шли на склад вдоль длинного забора. Под забором росла трава. Она была не зелёная, а какая-то серо-зелёная, пыльная, увядающая, неприятная (конец лета). От ёё вида мне почему-то стало тоскливо. Странно, но и сейчас, через 
76 лет, эта трава у меня перед глазами. Очевидно, это впечатление сильно совпало с тогдашним моим состоянием.

В Саратове был сильный антисемитизм. Слышала разговоры. Евреев дразнили «узе-узе». Что это означало – не знаю. Я не часто с этим сталкивалась, но бывало.

После того, как во дворе узнали, что поселились эвакуированные, к моему окну (наша комната была в полуподвале, окно на уровне земли) подбежала девочка и стала разглядывать через стекло, что в комнате, прокричала «узе-узе» и убежала.

Наверное, местные считали, что все эвакуированные - евреи. Их действительно было большинство.

 

Евреев дразнили «узе-узе». Наверное, местные считали, что все эвакуированные – евреи. Их действительно было большинство

 

А с этой девочкой, ей было 7 лет, мы потом вместе играли во дворе.

Моей обязанностью было отоваривать продуктовые карточки. Однажды, когда я шла в магазин, в центре города, в толпе, меня обогнали две девушки, и одна прошипела мне в ухо «узе-узе». Было очень неприятно и обидно… В магазине, к которому мы были прикреплены, не всегда были нужные продукты. Иногда вместо хлеба давали муку, вместо сахара – что-то другое сладкое.

Однажды я получила шербет. Дома прежде чем положить его в чемодан, где хранились продукты, я не выдержала и отрезала тоненькую полоску. Ужасно хотелось ещё! Ведь у нас не было уже года два ни конфет, ни печенья. А я страшная сладкоежка. И я отрезала ещё чуть-чуть. Меня ужасно грызла совесть. Ведь это вместо сахара для всей семьи на целый месяц. Но безумно хотелось ещё. Я отрезала крохотную полосочку и закрыла чемодан. Трудно передать, чего мне стоила эта борьба с собой. Потому и запомнилось на всю жизнь.

Нужно сказать, что меня постоянно мучил голод. Летом лазила по акациям, как и все дети, ела жёлтые сладковатые цветочки. Немного помогали твёрдые плиточки колоба. Так называли подсолнечный жмых. Мама их приносила с работы. Когда сосёшь плиточку, немного заглушается голод.

В нашем дворе жила ещё одна эвакуированная семья: женщина с 5-тилетней дочкой. Отец на фронте. Они голодали, ели картофельные очистки. Как-то раз я набрала в мисочку немного картошки, её и у нас было мало, и отнесла им. Потом мне здорово влетело…

Но всё-таки самые сильные переживания были связаны с войной.

Помню, как вместе со взрослыми стояла под чёрной тарелкой, с тревогой и страхом вслушиваясь в слова Левитана, когда немцы были под Москвой.

Я с ужасом рассматривала в «Правде» фотографии сожжённых сёл с торчащими печными трубами, с трупами убитых жителей. Фотографии повешенной Зои Космодемьянской мне снились потом много лет.

Эти страшные впечатления отозвались во мне позже, уже после возвращения в Киев в 44-м году, когда нас поселили во флигеле сгоревшего дома. В тёмное время было жутко смотреть на чёрные пустые глазницы окон этого дома. Однажды ночью я проснулась, встала по надобности, и со сна мне почудился в окне напротив повешенный. Я дико заорала. Проснулись родители, успокоили…

Когда немцы были в Сталинграде, Саратов каждую ночь, ровно в 2 часа, бомбили.

Меня будили, и я с куклой каждую ночь спускалась в бомбоубежище.

А папа пешком шёл на завод. Он был секретарём парторганизации военного завода. Приходил утром. Мы с мамой очень за него беспокоились. А по утрам я и другие дети собирали осколки.

Были люди, которые уезжали, боялись, что немцы дойдут до Саратова.

Как-то мама рассказала, что видела жуткое зрелище: на железнодорожных путях стояли товарные вагоны, битком набитые стоящими смёрзшимися трупами пленных немцев, которых везли из Сталинграда.

После освобождения Киева папа получил назначение на работу в Киеве. Он уехал в апреле 1944 г. Вскоре сообщил нам, что бабушку и дедушку убили. Похоронили их в нашем дворе. Папа перезахоронил их на Куренёвском кладбище. Позже я узнала, что убил их наш дворник, пьяница и антисемит. Не знал папа, что через полгода его похоронят рядом с дедушкой и бабушкой.

 

Позже я узнала, что бабушку и дедушку убил наш дворник, пьяница и антисемит. 

 

Летом 1944 г. возвращалась в Киев через Саратов семья папиного брата, с которой я уезжала из Киева. И мама решила меня отправить в Киев вместе с ними, чтобы я не опоздала к началу учебного года. А её долго не отпускали с работы.

Как ехали до Воронежа, где была пересадка, не помню. Запомнилось, что вокруг Воронежского вокзала стояли сплошные развалины. Было жуткое впечатление: Я впервые увидела воочию следы войны.

В Киев ехали в теплушке, где было очень тесно, душно. Кроме нас, было ещё много семей. Там у меня украли любимую куклу, которую я привезла из Киева, и которая была со мной всю эвакуацию. Там я подхватила вшей, которых потом выводила керосином.

Мама смогла вернуться в Киев только в октябре.

А 4 ноября погиб папа. Утром ушёл на работу и не вернулся. Только поздно вечером (телефонов не было) мы смогли узнать, что его убил кусок карниза, упавший с коробки сгоревшего дома на ул. Софиевской, по которой он проходил.

Незадолго до этого папа мне рассказал, что его прокляла бывшая соседка, у которой он забрал часть нашей довоенной мебели. То ли свершилось проклятие, то ли нагнала уходящая война – кто знает? Я не плакала, у меня был шок. Я застыла в каком-то оцепенении.

На похороны меня не взяли. Остался в памяти только кузов машины с гробом, медленно уплывающий в арку подворотни…

8 мая 1945 г. вечером были слышны какие-то странные выстрелы. А на следующий день я узнала, что закончилась война. Радости у меня не было. Мы ждали это сообщение со дня на день. Было, конечно, какое-то чувство освобождения. Но главное – была боль и тоска по папе, по дедушке и бабушке. От семьи у меня осталась только мама.

 

Я с мамой до войны

Война отложила тяжёлый отпечаток на здоровье, нервную систему, психику, характер. И не только на мой, а на все мое поколение, пережившее войну в детстве.

Ада Даль, Киев

 

 

 

 

Вам нравится этот материал? Поделитесь им с друзьями!