Ирина Хорошунова

ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ
Киевские записки

Уже несколько дней ходить можно только до шести часов вечера. Это очень неудобно, потому что ничего нельзя успеть. Приходим домой усталые и совершенно разбитые нравственно. Мы не обманываем себя иллюзией, что делаем нужное для наших Но не делать вовсе ничего невозможно, потому что тогда не будет никакой возможности бороться с отчаянием.
Сегодня появился новый зловещий приказ: все управдомы должны сообщить в течение двадцати четырех часов, имеются ли в их домах члены партии, работники НКВД и евреи. Подписан приказ новым комендантом полиции, уже с украинской фамилией Орлик.
Вчера снова выискивали по квартирам евреев. Забрали несколько украинских семейств за то, что прятали их. Ищет их теперь украинская полиция.

19 октября 1941 г.
Вчера получила разрешение на переучет магазина. Повесила объявление на двух языках — украинском и немецком, как теперь полагается. Потом выгребала там битые стекла и порванные книги. А к дверям все время подходили какие-то претенденты на магазин.
Библиотека, которая теперь уже не библиотека Академии, а национальная библиотека, получила мандат на конфискацию книг из магазина. Я упорно сопротивляюсь в одиночку всем этим посягательствам, а кончится, очевидно, тем, чем кончаются уже некоторые «украинские» дела, — немцы конфискуют, и все.
Купить по-прежнему ничего нельзя. Обмен достиг невероятных размеров. За пальто можно получить только полсотни картошек.
Сегодня очередное страшное объявление. Сформулировано оно так: «Как репрессивные меры против саботажа, сегодня расстреляно сто граждан города Киева. Это предупреждение. За каждый факт саботажа отвечает каждый гражданин». Дата под объявлением 22 октября. Подписи нет.
Что обозначает это объявление? О каком саботаже идет речь? Какие сто киевлян расстреляны? Никто ничего не знает, строим всевозможные предположения. В Киеве так мало работы и работающих, что вряд ли здесь дело в саботаже. Если это разговор о какой-то промышленности, то ее нет вообще. Она вывезена нашими или взорвана.
Вывод делаем один — возможно, начинают действовать партизаны или подпольщики. Если так, то легче делается на душе и появляется какая-то надежда. Но, может быть, мы ошибаемся? А сто расстрелянных? Кто они?
Евреев все ведут без конца. Люди прячут их, но немцы их находят и забирают. И до сих пор слышна стрельба в Бабьем Яру.

27 октября 1941 г.
25-го вечером по радио немцы объявили, что взят Харьков. Бои идут в 60 километрах от Москвы. Ленинград упорно держится. Ужасно сознание,

что такие замечательные русские города в такой опасности. В украинской газете сообщается, что якобы устранен от командования Ворошилов, что смещен Тимошенко, а оборона Москвы поручена Жукову. И еще, что, кроме Харькова, взят еще крупный железнодорожный центр — Белгород.
По городу везде висят плакаты о том, что для «местного населения» (так мы теперь называемся) война уже окончена, а что Красная Армия уже погибла. Не рано ли хоронят ее немцы? Почему же, если они так сильны, не могут взять Ленинград и Москву? И не свидетельствует ли эта все усиливающаяся пропаганда о том, что наши собирают силы, а немцы выдыхаются? И кто знает, быть может, тот удар, который заставит немцев остановиться и покатиться назад, быть может, этот удар уже недалеко.
Но нам трудно, ох, как трудно что-либо предугадать. Вокруг внешне чересчур спокойно. Никто над нами не летает, никто не стреляет, никто не бомбит. Но лучше бы бомбили, да были мы с нашими.
Если же попробовать на какое-то мгновение абстрагироваться от чувства отчаяния, то обнаруживается, что жизнь идет, идет и укладывается в какие-то рамки, для кого приемлемые, для кого нет.
Заняты все целые дни, и все очень устают. Кто не числится работающим, занимается поисками питания. Татьяна целый день, с утра до позднего вечера, варит еду. Потому что варится только похлебка. Хлеба нет. И варится все на щепках, краденых с остатков каких-то заборов. Варится все в комнатах, и едкий запах и духота разъедают глаза и мозги. Дитя нечем кормить. Оно, бедное, тоже всегда хочет есть и плачет.
Леля все делает попытки добыть еду. Вчера несколько часов стояла в очереди за томатом. Увы, это ничему не помогает. В магазинах продаются только соль и томат.
Нюся и Галка уже по-настоящему голодают. Нюся вчера ходила в Виту за Пирогово менять. Она быстро сходила, вернулась вчера же и принесла на себе больше пуда картошки и кусок кислого крестьянского хлеба.
Пирогово сожжено. Там восемьдесят процентов села сгорело, а в остальном нет ни одной целой хаты. Все разбито и разрушено. У них нечего менять. И только где-то в Вите Нюсе удалось выменять детскую шубку на картошку. Покалечила себе ноги. Ведь обуви ни у кого из нас нет. А у Лели после похода в Вишенки на ногах рожистое воспаление.

9 часов вечера.
Сегодня снова ходила за ордером на магазин в жилуправу. Она в четвертый раз переехала: с Андреевского спуска на Обсерваторную, оттуда на Новопавловскую, а теперь уже на Житомирскую. Уже входят в нее без пропусков, поэтому там очереди и давка, как за хлебом. Хотя было объявлено, что прекращена выдача ордеров на какие-либо квартиры, их все

равно выдают (в Киеве много пустых квартир). Председатель жилуправы снова новый. Церковные дела делаются без очереди, и священники идут беспрепятственно раньше всех.
Потом снова мне пришлось быть свидетелем страшного зрелища. Снова шли евреи. Они двигались ужасающе медленно. Так могут двигаться только тени. Посередине четыре человека несли на одеяле молодую женщину с тупым, отсутствующим выражением лица. Ее безжизненное тело обвисало в одеяле. Оно покачивалось от ходьбы, а черные волосы растрепались и высыпались над одеялом. За ними двое несли девушку без ног. Потом шли мужчины, старики, дети.
Страшная картина. Такое выражение лиц мне пришлось видеть лишь во время коллективизации в 1933 г. у распухших, умирающих от голода людей. Как тени, шли они медленно, с нездешним выражением бледных, бескровных лиц. Многие из них потупили глаза, а некоторые смотрели куда-то, поверх тех, кто стоял на тротуарах в молчании.
Что думали они, идя в это собственное погребальное шествие на Лукьяновскую голгофу? Их глаза стоят передо мною. И всегда будут стоять, как всегда останется в ушах грубый окрик полицейского: «Не останавливаться, не смотреть!»
А мы продолжаем жить.
Пришли из Вишенек Любовь Васильевна и Надежда Васильевна. Они даром ходили. Картошка вся выкопана, больше нечего копать. То, что они с Лелей накопали в прошлый раз, все украли. Картошки нет. Такое наше интеллигентское счастье. Голод.
Одна есть радость у нас. Нашлась Нюсина семья. Старики пешком прошли около шестисот километров — от Каменца до Полтавщины. Там нашли своих, но вместе с ними застряли в окружении в селе Новый Иржавец.
Вчера приехал Нечипор на двух лошадях. Привез эти известия и немного продуктов. Такая радость! Пока Нечипор здесь и с лошадьми, можно будет перетащиться Нюсе и Галке в новую квартиру. Они одни сейчас остались в доме, потому что он совсем развалился и ежеминутно грозит обвалом. Но переезжать некуда. В городе масса пустых квартир, а ордеров простым смертным получить невозможно.
Нечипору оставаться в Киеве нельзя. В их дворе знают, что он член партии. Пока же он здесь, они не спят ночи из-за него и из-за лошадей. Караулят, чтобы не забрали и не украли.
Не знаю, остались ли в городе еще голуби.
24-го был вывешен приказ об уничтожении всех голубей в Киеве и его окрестностях. Очевидно, боятся немцы почтовой связи с нашими.

28 октября, вторник. 5 ч. утра.
Пишу и боюсь писать. Уже неделю мы живем в ужасном напряжении. 20-го числа под вечер услышали мы под окном знакомый голос. Меня

затрясло от ужаса. Пришел, бежал из плена Миша Б. Ему тоже не удалось вырваться из Киева.
Дома у нас не знают, что он еврей, иначе Леля уже умерла бы от страха, принимая во внимание всяких подлецов в нашем дворе. Во время его приходов и во мне все холодеет от мысли, что его кто-нибудь может узнать. Сказала, что он русский, бежавший из плена.
Уже его кое-как переодели в штатское. Трудно. Он очень маленький. Я подчистила фамилию в документе Нюсиного мужа об окончании фельдшерской школы. Но Миша боится сбиться в фамилии. Сначала он просил документ на чужую фамилию, теперь просит на свою. Что делать с ним, ума не приложим.
Люди, у кого он живет, волнуются. Правда, у них такой закуток, что никто не видит входящих и выходящих. А Миша сидит в темной комнате, и хуже всего то, что все время хочет ходить по городу. Ни у нас, ни у Нюси его держать нельзя. Все слишком на виду, и, главное, много подлецов вокруг. Их мы уже определили по желанию выслужиться перед немцами. Хотят отправить его к знакомому священнику в Умань и получить выданную задним числом справку о крещении.
А пока все в страхе, чтобы его не опознали и чтобы не было облавы, в которой он может погибнуть.

2 ноября 1941 г., воскресенье.
Позавчера был слышен довольно сильный взрыв со стороны Печерска. А вчера вечером багровое зарево освещало все небо с той стороны. Было снова светло, как в те страшные ночи пожаров. И все больше людей утверждает, что пожары — это немецкая провокация, потому что слухи утверждают, что немцы оставят Киев. Что, по словам Гитлера, Киев будет объявлен мертвым городом.
Действительно, в городе сейчас много меньше немцев. Большинство их выехало в Харьков. И ведут они себя так, словно сознательно должны все в городе уничтожить.
В эти дни произошли изменения в горуправе. Уже голова ее не Оглоблин, а Багазий, его бывший заместитель.

3 ноября 1941 г.
Так, позавчера, оказывается, горел бывший горисполком, как теперь снова называют, — дума. Это пламя ее пожара ярким заревом освещало город. И снова вчера появилось извещение о том, что триста киевлян расстреляны и что дальше за поджоги будет отвечать все население города. Комендант города Эбенгардт заканчивает обращение тем, что будет поддерживать порядок любой ценой.
В газете было постановление об установлении снова круглосуточных дежурств в домах. Со вчерашнего дня и у нас, как и везде, снова дежурят.

Снова, как и раньше, мужчины — наши новые активисты — дежурят в вечерние часы, а на ночь назначают женщин. Носятся слухи, что в октябрьские праздники немцы ждут особенно сильных диверсионных актов.
Время идет, но не приносит нам ничего хорошего. Хотя я не права. Сегодня 3 ноября, а немцев не подпустили к Москве. Так что будем надеяться, что бахвальство Гитлера о параде пленных на Красной площади останется только бахвальством.
В лагерях пленных ужас. Женщины, которые ходят к лагерям, приходят домой с безумными глазами. Лагеря отводят дальше от городов, потому что вой замерзающих, умирающих людей нестерпим. А слухи говорят о том, что в России немцы не берут больше пленных, а расстреливают людей, поднявших руки. Так это чудовищное массовое уничтожение наших людей, массированное убийство, продолжается. Пишу об этом как манекен, из которого вынули душу и мозг. Они уже все равно ничего не воспринимают.
Что делается в Союзе? Ничего не знаем, ровно ничего.
Нам нельзя говорить о том, что мы чувствуем. Не место и не время. Да и не рассказать об этом никакими словами.
Деньги начинают идти в ход. За огромные, правда, деньги, но уже многое можно купить на базаре. Народ продает вещи и покупает минимум необходимых продуктов. На базарах многолюдно.

5 ноября 1941 г.
Без конца новости. И извне, и изнутри. В немецких газетах сообщение о взятии немцами Симферополя, а по радио вчера сообщили, что взяты Феодосия и Керчь. Но мы знали, что хоть страшно бомбят Ленинград и Москву, они держатся. Горит Лавра. Никто не знает точно, что там горит. И снова очередной приказ Эбенгардта: снова о расстрелах.
Началась срочная паспортизация населения. Заполняют огромные анкеты с вопросами о происхождении, вероисповедании, работа в партийных и секретных органах советских учреждений, о получении наград и о репрессиях, с перечислением всех мест работы при Советский власти. На анкете должно быть поручительство трех украинцев. По сегодняшней газете, сдан Курск. Бомбят Москву и Севастополь, Керчь и Ялту. Зачем же бомбить Керчь, если ее уже заняли немцы?

6 ноября, четверг.
Сегодня канун Октябрьских праздников. Наверно, там, где Советский Союз, завтра будут демонстрации. А мы только потихоньку соберемся вместе. Немцы ждут в эти дни усиления «диверсионных актов». В управе сегодня работали до половины четвертого. Все эти дни по улицам разрешается ходить только до четырех часов. Немцы боятся.

Взрывом в Лавре уничтожен старинный памятник архитектуры — Успенский собор. Взорвали его немцы. Объясняют тем, что якобы под ним были мины, и они не могли их разминировать. Нет больше замечательного творения старинных зодчих. Так разрушена еще одна достопримечательность Киева.
Арестован известный киевский старожил, врач-меломан Сингалевич. Он работал в Лаврский больнице. Ходят слухи о том, что расстрелян Оглоблин. По городу расклеено воззвание Богазия к украинскому народу. В нем он возвещает «конец большевизма» и предлагает не верить тем, кто против украинских националистов. Подписано воззвание не головой управы, а «головой города Киева».

7 ноября 1941 г.
Ничего не знаем о Союзе. День прошел. Было тихо, словно все замерло. А вечером было несколько взрывов, Теперь все только и думают о том, что завтра снова расстреляют сотни людей. Газеты усиленно твердят о голоде в Ленинграде. Но наши не сдают Москву и Ленинград. И как ни тяжело нам, а все-таки — ура! Ведь Гитлер заявлял на весь мир, что до
7-го ноября возьмет Москву. Хочется верить, что там сегодня парад наших войск и народа. Считается, что Киев забыл о войне. Как из старых тряпичных лохмотьев нищие латают жалкую одежду, так клеится наша нынешняя жизнь на какой-то старый, обветшалый лад, которого мы не знаем. Что лежит в основе нашего теперешнего строя? «Уничтожение славян как клопов» — лозунг кровавого фюрера.
Мыслями мы на той стороне. По случаю сегодняшнего праздника много надо бы сказать. Да не скажешь.

8 ноября 1941 г. суббота.
Всех сейчас больше всего занимают базары и цены, потому что голод уже приблизился вплотную. На углах улиц и на базарах теперь устраиваются раскладки из всякой дребедени. А на самых центральных улицах в лотках продают вульгарные раскрашенные открытки с глупыми целующимися физиономиями. Мы были многие годы свободны от безвкусицы. Теперь она вылезает из всех углов. А немцы падки на нее. Возле лотков всегда стоит толпа. Мы принесли из Пидгирцев пшеницу в зерне, выменянную там, и мелем ее на кофейной мельничке. С трудом за вечер смалываем на галушки. А Леля совсем живет впроголодь, отказывается в нашу пользу. И все мы встаем из-за стола всегда с чувством голода. А ведь нам еще совсем не плохо, потому что три раза в день варится нечто вроде похлебки. Леля продала уже большую часть своих вещей. Нам с Таней нечего продавать. Что будет дальше, ужас берет. Но нам жаловаться нельзя, потому что вокруг уже много распухших голодных. Глядя на них, не можешь есть, кусок останавливается в горле. А помочь нечем. И мыс

ли о голоде вытесняют все остальные. И еще страшно, что голод лишает нас человеческого облика. Кажется, что за тарелку похлебки, за кусочек хлеба готов отдать все.
На глазах бледнеют лица окружающих. В жалких столовых невозможно есть, потому что горящие глаза ожидающих очереди, кажется, сжигают тех, кто ест. И счастливцев таких очень мало. И едят они не так, как обычно, а едят стыдясь, склоняясь низко над тарелками. Глотают быстро, чтобы скорее уйти. Столовых мало. Они одна за другой закрываются. И есть они только при немногих так называемых учреждениях. Оказывается, сто граммов хлеба — это огромная порция. Последний хлеб дали 30-го числа по двести грамм. Обещали пятого, но не дали. А теперь после вчерашних взрывов его, наверное, не дадут совсем.
Боже мой, о чем пишу я в праздник Октября! Стыдно и страшно.

10 ноября.
Октябрьские праздники прошли. Уже сегодня будто бы можно было ходить до 5 часов.
По радио сегодня передавали, что немцами захвачена Ялта. Кто-то снова принес слухи о том, что война находится в стадии ликвидации. Наши оставили Донбас. Это значит, что вся Украина уже у немцев. Наши залили перед уходом все шахты, спустили шлюзы Днепростроя. Сколько сил теперь нужно будет снова, чтобы все это восстановить, когда наши вернутся. А что, если вдруг не вернутся?
Страшное зрелище представляет сейчас наша, еще пять месяцев назад цветущая большая страна. Разрушена вся промышленность. Разрушена вся центральная часть города. Во все стороны от Киева по дорогам — кладбища машин, кладбища скота. Он шел по дорогам и погибал без пищи, без помощи. Коровы телились на дорогах и умирали.
Население продолжает жить без хлеба. Его дали по 200 граммов на две недели еще тридцатого. И все равно горожанам еще ничего. А вот пленные, которые сотнями умирают от голода… Организован Красный Крест, который собирает продукты, деньги, одежду для пленных. Но ведь это капля в море. Сегодня в мусоре магазина, сваленного в углу, в книге с автографом Александра Блока нашла подлинное его письмо. В настоящую минуту оно не имеет такой ценности, как имело оно до войны и будет иметь после нее. Но для меня это бесценная находка. Письмо писано 19 апреля 1917 года (по нашему 1-го мая). В нем пишет Блок о надвигающейся новой эпохе пролетарской революции (хотя прямо это не сказано). Он ждет событий, которые называет «блистательными», и пишет, что ему «не страшно» и что об этом «не страшно» думает и Горький.
Как это далеко — это светлое, блистательное время! Я стояла в этом хаосе разрушения, в зловещей тишине развалин, от которых тянет смрадом гари, а в руках у меня было это письмо.

Тенденция немцев сейчас определенно направлена на уничтожение народов. И вовсе не только еврейского. Бабий Яр, в котором уже много не только евреев, но и русских, безмерная смертность в плену, уничтожение сдающихся в плен — это все ярчайшее тому свидетельство.

11 ноября 1941 г.
Газета за 11-е ноября — сдана Ялта.

15 ноября 1941 г.
Третьего дня, по газетам, немцы взяли Тихвинский железнодорожный узел. Вообще же бои идут в Крыму, главным образом. Очевидно, наши отбивали Керчь, потому что снова сообщения о боях под Севастополем и Керчью.

16 ноября 1941 г., воскресенье.
Сегодня целый день слышны отдаленные орудийные выстрелы. Может быть, это действительно наш десант, с которым вчера говорили. И еще сегодня говорят по городу о том, что наши бьют немцев: что под Москвой их отогнали на 100 километров. Москва и Ленинград геройски держатся.
Неожиданно удалось послушать советское радио. Слушать Союз трудно, очень забивают. Но мы знаем теперь, что Сталин в Москве, что от Москвы немцев отогнали, что Ленинград осажден, но свободен. Нужно ли говорить, что много светлее стало на душе.
Вечерами Л.В. и Н.В. приходит к нам на посиделки. В связи с запрещением после четырех часов топить печи и зажигать примусы, все остаются без чаю вечером.
Вечера длинные, бесконечные. И все равно ничего не успеваю. Пшеница засоренная. Нужно по зернышку ее перебирать. Да было бы ее побольше. А то кончаются выменянные мною в Пидгирцах полпуда. Что будет дальше, неизвестно. Дитя совсем нечем кормить.
Нюся все еще без жилья. Получила она ордер на полуразрушенную надстройку в доме № 11 по Кузнечной ул. Радовалась, что до этого там было учреждение, и не нужно поселяться в квартиру уехавших или убитых. Окна с трудом застеклили, вытащив в магазине стекла из окон, которые еще остались. Но только стали носить в квартиру вещи, как явился какой-то украинец из нынешних с бумажкой от гестапо и заявил, что квартира эта его. Налепил бумажку на дверь, а вещи Нюсины выбросил и все.
Снова положение безвыходное. В их квартире жить опасно, дом с минуты на минуту рухнет. Лопнули трубы водопровода и канализации, и залило все этой гадостью. И холод неимоверный. Что делать, ума не приложим.

Все тяжело — и внутри, и снаружи. Все стали злые, раздражительные, никто ни с кем не говорит спокойно. А ведь в такое время нужна предельная выдержка. Самое сложное — это вопрос нашего отношения к работе. Идти работать не можем. Объяснять не нужно. А не работать, как же жить? Уже совсем нечего есть. Нечем кормить Шурку, Таню, Лелю, а Нюсе — Галю. Живем до сих пор продажей вещей. А у кого их нет, те пухнут и уже умирают от голода.
И снова, повторяю, мы не имеем права роптать. Мы числимся свободными, то есть не за колючей проволокой, имеем крышу, и впроголодь, но едим. А пленные и сейчас под открытым небом. И сейчас получают по две сырых картошки в день. Те, кто бывает возле лагерей, возвращаются полусумасшедшими.
И природа ополчилась против людей. Позавчера после теплого осеннего дня поднялся сильный северный ветер. Утром окна доверху замерзли. Двенадцатиградусный мороз и ветер без снега, под слепящим солнцем. В зимних пальто мы шли, словно раздетые, по улицам. Пленные не выходят из головы.
Вчера было немного теплее. Сегодня пять градусов мороза, а на солнце тает.
Очень тихо сегодня в городе. Вчера шумел лишь ветер. Сегодня не шумят ни ветер, ни люди. Улицы пустынны совсем, не видно народа, хотя сегодня воскресенье, и по какому-то поводу висят на домах украинские флаги.
Сегодня солнце особенно яркое. И небо чистое, и тоже яркое, и совсем зимнее, а не осеннее. Самое же странное и страшное, что меж серо-зеленых, потускневших, но осенних полей, лежит белой яркой лентой замерзший Днепр. Двадцать три года живем мы над Днепром, но никогда не видели, чтобы Днепр стал, когда нигде вокруг нет даже признаков снега. Это волны остановились внезапно, скованные морозом. Так остановилась наша жизнь, скованная поражением.
Этот холод — смерть для людей, которые в плену, страдание для тех, кто в окопах дерется на фронте. Этот холод — смерть для хлеба, если есть он где-нибудь на полях нашей не нашей земли. Одна только польза от него — немцы мерзнут, только, жаль, мало. Они тепло одеты.

19 ноября 1941 г.
Сегодня снова встретила N. Его первое поручение не выполнила, человека в Мрыгах не нашла. Мы шли и снова проверяли друг друга. Снова сказала ему, что настойчиво ищем связи. Он сказал, что к нам придут. Подтвердил, что Сталин в Москве, что 7 ноября был парад. Он ушел быстро, но обещал помочь. Не верится, что наше сокровенное желание может осуществиться.

21 ноября 1941 г., пятница.
Мало пишется дневник. Его отодвигают повседневные дела. Приходится делать самые ненужные вещи, которые вырастают в необходимость из-за необходимости жить. Приложить наши силы некуда, а просто умирать, ничего не сделав, бессмысленно.
Очень много говорят о том, что вокруг продолжается упорная война немцев с партизанами. Каждый день из-за города слышны орудийные выстрелы. Точно же никто ничего не знает.
18-го числа пришел Павлуша. В первую минуту не узнали его, не поверили, что это он. Он шел с 29 октября из-под Москвы, где был в плену 10 дней. Он страшный, распухший, обросший густой, совершенно седой бородой. Старик, подавленный и униженный. В плен попал во время работы на окопах под Москвой. До этого с мужчинами его возраста прошел всю Украину от Мариуполя, а оттуда их повезли к Москве. Там попал в плен. Потом начали отпускать из плена тех, кому более пятидесяти. Выручила седая голова, распухшее лицо, ноги. Не пришло в голову, что этому старику нет еще сорока пяти. Шел по селам, как нищий, просил хлеба. Оборвался. Пришел в тряпье, выпрошенном в дороге. Дают неохотно, потому что без конца идут беженцы и пленные, и нечего уже давать. Когда он ест, страшно смотреть. Озирается, как затравленный зверь.
Моим магазином так никто и не интересуется. Поскольку в нем украдены последние стекла, как могла, сама забила окна досками от стеллажей подсобки. Теперь в нем, кроме грязи и холода, еще и темнота. А холод, как в Дантовом аду. Иногда отчаяние нападает с такой силой, что решаю бросить магазин. Со стороны, наверно, мои попытки сохранить его кажутся смешными или бредовыми. Но у всех нас такое чувство, что нужно оттянуть время, мы все надеемся на поворот в войне.
Нюся так и мучается без квартиры. Молодчик из гестапо так запугал управдома, что Нюсины вещи выбросили в тот же день. Она совсем измучилась в поисках какого-либо жилья.
Настроение подавленное. То и дело слышим о гибели людей в гестапо. Радио нам недоступно. Отдельные сведения, которые до нас доходят, неутешительные.
Мне предложили писать вывески в рекламном бюро управы. Голод очень мучает. Но я пока отказалась. Никто не знает, когда наступит поворот в войне. Если же наше положение затянется, многие не выдержат. Придется выбирать — работа у немцев или голодная смерть.

25 ноября 1941 г., вторник.
В городе упорно говорят, что немцев бьют под Москвой. Значит, это многим известно, и немцы не могут остановить проникновение сведений к нам. Еще известно, что В.М.Молотов выступил по радио с нотой, обра

щенной ко всему цивилизованному миру по поводу бесчеловечного обращения немцев с пленными. Какие бы зверства не упоминались в обращении, они меркнут перед действительностью. Ведь в эти двенадцатиградусные морозы все пленные все еще под открытым небом. Лагеря теперь немцы отводят специально на расстояние 50 км от жилых мест, чтобы не был слышен вой гибнущих людей.
Нам всем кажется, что ничто уже не может нас потрясти. Все словно окаменели. И что могут сделать все ноты мира против такого ужаса?!
Нюсе все-таки дали, наконец, квартиру там же, на Кузнечной в 9-м номере на 5-м этаже. Уже перетащили туда вещи. Но холод там лютый и грязь тоже. Помог управдом.

30 ноября 1941 г.
Мне помогли послушать радио. Услышала своими ушами приказ номер пять из Москвы Верховного главнокомандующего тов. Сталина с поздравлением командованию Южного и Юго-Западного фронтов по поводу взятия Ростова. Значит, наши отобрали у немцев Ростов. Сейчас внутри все прыгает от радости. И мы теперь точно знаем, что ни в коем случае нельзя поддаваться слухам. Вся немецкая пропаганда и всякие провокационные слухи создаются специально, чтобы деморализовать население. И еще мы констатируем очень важную для нас вещь: чем лучше дела наших, тем бешеней ведут пропаганду немцы против большевиков. Неудачи немцев на фронте вызывают новые приступы агитации. По всему Киеву расклеены цветные литографии с изображением, как озаглавлено, боевых эпизодов «героической немецкой армии». В этих плакатах воззвания Гитлера, а рядом голубые лозунги с таким текстом: «Мы ставим весь континент на службу нашей борьбе с большевизмом. Украинец! Твое место рядом с немецкой армией в борьбе за новую Европу!» Эти лозунги вызвали во всех нас лишь мысль о том, что мы в настоящее время абсолютно ничего не знаем о европейских странах, захваченных Гитлером. Но никто из нас не допускает мысли о том, что такие страны как Франция, Чехословакия, Польша окончательно раздавлены и могут покорно служить Гитлеру в его «новом порядке». Неужели нет никакого протеста в этих странах?
Основные слухи в городе говорят о том, что Киев и Варшава объявлены мертвыми городами. Что-то готовится, потому что повсюду, в частности в Академии, предложено снова заполнить анкеты, очень краткие, с основным вопросом: «Укажите, желаете ли выехать из Киева». Куда и зачем? Никто не знает.
Про евреев в городе ничего не слышно. В газетах писали, что во Львове отведен квартал для еврейского гетто, куда до 14 декабря должны переселиться все евреи Львова. Из этого делаем вывод, что они там живы, и только мы вынуждены быть свидетелями кровавой расправы.

О пожарах не слышно. Но вчера снова появилось зловещее сообщение Эбенгардта о том, что в городе повреждена телеграфная и телефонная связь, и так как виновных установить не удалось, снова расстреляны 400 мужчин Киева. «Это снова предупреждение», — сказано в сообщении. Продолжаю переучет магазина, хотя мороз нестерпимый. Сейчас слушали украинские последние известия. В них: упорные бои возле Ростова и Таганрога; известие о захвате немцами Клина и Волоколамска. Это в ста километрах от Москвы.

Понедельник, 8 декабря 1941 г.
Требовали, чтобы явилась в управу в рекламное бюро. Приходили узнавать, почему не явилась. Сказалась больной. В действительности же не могу рисовать новым хозяевам. И занимаюсь совсем другими делами. Целые дни носим мы книги и ноты из квартир уехавших, а чаще ходим и ходим без толку. Нюся в квартирах собирает и складывает всевозможные документы. Могут пригодиться. Очень сильно мы устаем, должно быть, от общего истощения, тоски и безнадежности. И все же заставляем себя что-нибудь делать. Хоть видимость какая-то работы на пользу тем, кто вернется.
Радио нет больше, потому что нет больше контрабандно подключенного света. Ничего не знаем о Союзе. Не слышу больше Москву. Зима все усиливает бедствия народа. Пленные гибнут и гибнут. Они все еще под открытым небом.
Одинаковы, похожи один на другой, как медленно капающие капли воды, наши вечера. В шесть часов совершенно темно. У нас убогое освещение — керосиновая лампа, но мы не имеем права жаловаться, у других только коптилки. У многих же нет и таких. Темно, холодно, тоскливо. Все время хочется спать. Шурка капризничает. Любовь Васильевна крутит патефон. Нестерпимая тоска.

Воскресенье, 14 декабря 1941 г.
В сегодняшней газете приводятся статистические данные о населении Киева по проведенной переписи. Судя по ним, в городе сейчас 423 тысячи человек. Это обозначает, что 400 тысяч ушли на фронт и эвакуировались, а сто тысяч евреев расстреляно. А по сведениям, которые наполняют город, немцы желают, чтобы в городе осталось только сто тысяч, из которых они якобы собираются обеспечить работой пятьдесят тысяч. Остальные должны куда угодно уехать, потому что Киеву нечего есть. На это похоже, потому что желающим уехать куда-либо дают пропуск на выезд из города, а обратно не дают.
В Житомире населения 40 тысяч, в Бердичеве — 23 тысячи. И еще в сегодняшней газете заметка, что якобы болен тов. Сталин, но что болезнь его, угрожающую жизни, скрывают от населения Советского Со

юза. Так немцы постепенно идут на попятный в своей пропаганде, потому что месяцем раньше они утверждали, что И.В.Сталин оставил Советский Союз и уехал в Вашингтон.
Среди немцев, как и среди всех народов, есть настоящие симпатичные люди, но они теряются среди зверей в серо-зеленых шинелях. Многие из них гибнут в гестапо. Нам известны случаи протеста. Немцы, протестовавшие, закованы в кандалы и их, как каторжников, гонят на работы за городом раздетыми по морозу. Таких мы видели, когда возвращались в город из Пидгирцев 30 октября. Как говорит Таня, мы темные люди. Ничего мы не знаем о происходящем. Не знаем, существует ли немецкое подполье? Есть ли еще немецкие коммунисты? Что теперь с Эрнестом Тельманом? Книги Маркса и Энгельса сожжены в нынешней Германии.

18 декабря 1941 г., четверг.
Сегодня особенно вспоминается мама. Ровно четыре года назад в 6 ч. утра ее увез «черный ворон». Мы видели ее в последний раз. Ни одной передачи не разу не приняли у нас, никаких сведений о ее судьбе. Только то, что осуждена на десять лет со строгой изоляцией. Хоть бы самая маленькая весточка о ее судьбе! А как я ее искала! Как безумная! В тюрьмах, на этапах, в лагерях. Все вспоминается с новой силой. Жива ли она? Вот сейчас я достала из стола списки лагерей, которые давали друг другу женщины, такие же несчастные, как и мы. У меня 98 адресов лагерей. Говорили, что если послать по адресу лагеря деньги и они не вернутся, значит, человек там. Я послала во все девяносто восемь адресов. Деньги ниоткуда не вернулись. Сейчас я решаю уничтожить эти адреса. Кто знает, что с нами будет. Зачем же в руки врагов давать такой порочащий нашу страну документ?
Ах, мама, мама! Увидимся ли когда-нибудь?

19 декабря 1941 г.
Сегодня уже девятнадцатое декабря. Ровно три месяца, как немцы вошли в Киев. Впечатление такое, словно прошло три долгих года с тех пор. А меж тем время идет очень быстро. Бесполезно представлять себе, что происходит за чертой, которая отделяет нас от наших. Что с теми, кто уехал? Где они? Им, наверное, не легче, чем нам здесь. Морально только легче. Они со своими, они свободны.
Сейчас снова стреляют. Выстрелы похожи на выстрелы тяжелых орудий или зениток. Низко летает немецкий самолет. Значит, не так спокойно на фронте, как в том пытаются убедить нас украинские газеты.

23 декабря 1941 г.
По двору вместе с воробьями ходят чудные серые голуби. Милые птицы! Немцы приказали их всех уничтожить. А они есть, живы. Это бессоз

нательный протест против варварства немцев. Голуби хотят жить, как хочет того все живое.
В городе есть евреи. Они скрываются, но они есть, несмотря на все стремления немцев их уничтожить. И все равно они будут жить, как того хочет все живое. И никакие законы человеческого общества не докажут, что они должны умереть только потому, что они евреи.

28 декабря 1941 г.
Завтра нашей Татьяне двадцать три года. Что хорошего видела она за свою жизнь? Только Дальний Восток, о котором она вспоминает как о светлом времени. Но слишком коротко было оно. А потом? Только ужасное разочарование в том, кого любила. И сразу война. Не могу писать. Слишком тяжело.
Прислужники успели сделать много гадости нашим. В библиотеке Академии, например, при их помощи немцы выбрали, выбирают и вывозят очень ценные книги из Украины. Удастся ли их вернуть? Все эти денщики у господ сразу перестали обижаться на обращение к ним на русском языке. Не хожу в библиотеку Академии, откуда меня почти выгнали в тот единственный раз, когда меня отчитали за обращение на русском языке. Со мной не пожелали разговаривать по этой причине. А вот сейчас русские и русский язык заняли равноправное, если не доминирующее положение. Везде говорят по-русски. Все сразу перестали притворяться. Функции управы свелись к нулю. И ходят упорные слухи о том, что ее вообще упразднят.
Больше всего говорят в городе, что немцы намеренно стараются уничтожить всякую жизнь в Киеве. Столицу, говорят, переносят в Ровно (кстати, к счастью, слухи об убиении евреев в Ровно не оправдались, там евреи живы). По-прежнему все культурные и научные учреждения Киева, также как и промышленность, законсервированы. Дотаций не получает никто. Судьба Академии должна решиться к Новому году. Но ничего хорошего не ждут. В консерватории, которая теперь на Пироговской в помещении бывшего строительного института, ледяной холод. Так что классы, начавшие занятия, все еще в рабочей консерватории. Но инструменты стараются везти уже сюда. Случайно пересмотрела свои записки и установила, что очень виновата перед своими консерваторскими друзьями. До сих пор не написала о том, какой тяжкий труд выпал на их долю. Ведь оба здания консерватории сгорели со всем, что в них было. Сгорели все инструменты. И прежде всего перед консерваторией встал вопрос, а как же существовать без инструментов? Где их достать? Очень помогла в этом бывшая преподавательница немецкого языка в консерватории Эрика Людвиговна Майер. Сразу после прибытия в Киев генералкомиссариата она стала работать в нем переводчицей. И вот по инициативе Нюси обратилась с просьбой помочь получить разрешение на конфискацию для

консерватории инструментов и библиотек педагогов, уехавших в эвакуацию. И она получила такое разрешение, и получила немецкие бланки с немецкими печатями, в которых нужно только вставлять имена хозяев инструментов, адрес и кто получает.
И вот уже второй месяц остатки консерваторского коллектива мучаются, но собирают рояли, пианино, ноты и книги.
В нынешних условиях — это немыслимая работа. Ведь нет ни грузовиков, ни транспорта, ни денег. Препятствия чинят управдомы и жильцы, занявшие квартиры уехавших. Очень много сил ушло у Нюси и сотрудника консерватории Губы на добывание каких-нибудь денег. С трудом выпросили немного у управы. И, собирая всякий раз студентов и педагогов (нужно иметь в виду, что это больше всего женщины), своими силами перетаскивают рояли и пианино, нанимают так называемые площадки частников на Евбазе или в другом месте и везут все в консерваторию. Уже собрали восемнадцать инструментов. Уже взяли инструменты профессора Михайлова, М.Гозенпуда, профессора Бертье, Круглой и других. Нюся, которая совсем выбилась из сил, потому что больше всех этим занимается, ведет строжайший учет, записывая номер каждого инструмента. И все делается для того, чтобы сохранить консерваторию с ее студентами и педагогами, и сохранить инструменты для тех, кто вернется. Могут ли они представить себе, что это значит, вынести руками измученных холодом и голодом людей тяжелые инструменты?
Что-то принесет нам новый сорок второй год?

2 января 1941 года, пятница.
Окончился страшный сорок первый год. Уже прошло два дня нового года. Принесет ли нам новый год окончание страшной бойни, именуемой войной? Неизвестность, в которой мы пребываем, делается с каждым днем все нестерпимее.
28-го случайно услышали Москву. Наш приемник теперь у Фришей, т.к. только немцы могут иметь приемники. И нет у нас света.
Москву усиленно забивали. Но сквозь хрипение и крики мы все же кое-что разобрали. Узнали, что Калинин советский. Это о нем немцы сообщали, что оставили его, выравнивая фронт. Узнали, что Ростов налаживает снова советскую жизнь, а на Кавказе из лимонов и апельсинов варят консервы для армии. И больше не слыхали Москвы, сколько не пытались.
Из украинских газет (выходят теперь на серой бумаге) мы «узнали», что в Москву на свидание со Сталиным прилетал Иден. Значит, правительство СССР в Москве. Значит, украинские пропагандисты сами опровергли все антисоветские слухи о расколе в партии. И еще это значит, что немцев всерьез отогнали от Москвы. И в этих же газетах — об усилении немецкого наступления на Севастополь.


 

* Комментарий к именам, упоминаемым в «Киевских записках» помещен в конце публикации.