Ирина Хорошунова

ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ
Киевские записки

27 июля 1941 г.
Еще одна ночь прошла без бомбежки. А Москву бомбят. И фронт, говорят, все ближе. Десанты вражеские спущены вокруг всего Киева. Каждый день все новые люди рассказывают о немцах, которые во многих селах вокруг Киева. Сушим сухари. Работники хлебзавода говорят, что выпекается последний хлеб.
Тревога все растет. Все хотят развязки. Но никто не знает, что принесет она. Она может быть так ужасна, что мы горько пожалеем о нынешнем беспокойном времени.

29 июля 1941 г.
Никогда, кажется, Киев не был так красив, как теперь. Может быть, это только кажется, но, скорее, это от того, что зелень все еще свежая, сочная, что отмытые дождем, чистые и яркие крыши домов, что Днепр под ясным небом сверкает искристой лентой среди извилистых берегов. Воздух прозрачен и чист. Далеко отодвинулся горизонт, и отчетливо видны Межигорье и заднепровские села. Весь город в цветах. Природа сама заботится теперь о них и обильно поливает газоны и клумбы частыми дождями. Три дня уже хорошая погода, а было холодно и пасмурно. Молодой месяц появился позавчера. В первый вечер он был кроваво-красен и казался зловещим на вечернем небе.
Все силы противника брошены сейчас на Смоленское направление. Утреннее радио сообщило, что ожесточенные бои сегодня только на Смоленском направлении. Даже на Житомирском сегодня бои местного значения. Эти два дня настроение в городе повышенное. Откуда-то доносятся вести, что враг откинут на Житомирском направлении. И, несмотря на то, что сводки ничего об этом не говорят, слухи эти несутся отовсюду. Закрылся университет. Мне пришлось присутствовать при ужасной сцене, когда работники университета ждали денег. Была получена бумажка из Наркомпроса о выдаче работникам ликвидационных. Но бухгалтер заявил, что для него этого документа недостаточно. И в бухгалтерии поднялся истерический женский крик. Все обиды на администрацию, которая уехала и бросила всех, вылились в этом надрывном крике многих женщин.
Раздражение накипает, и это вполне понятно. Каждый рассказывает о том, как поступали и поступают стоявшие сверху. Не могу всего описать. Уехали многие руководители, оставили народ. И нет у нас, у большинства работы, нет перспектив уехать, нет ничего впереди, кроме войны.
Государственный банк выехал в Дарницу. Мединститут переведен в Полтаву и там собирается 1 сентября начинать учебный год.
В нашей библиотеке бывает от 15 до 35 читателей в день. Для военного времени это даже много. Н.Вас. была у коменданта города, который ей сказал, что из Киева никого, кроме детей не вывозят. Сами, если желаете, можете купить билет и уехать. Куда приедете — неизвестно. Да и приедете ли?
Так и сидим мы, ждем, что будет. Ходим в очереди за продуктами, которых все меньше и меньше в городе. Состояние растерянности и опустошенности в общем уже прошло. Каждый старается чем-то заниматься, но отсутствие работы все больше угнетает.
Ночи теперь звездные. Молодой месяц делает ночь более светлой, и все уже ждут, что снова начнутся налеты.
А Москву бомбят каждую ночь. И мы знаем, что страдает гражданское население.

30 июля 1941 г.
Сегодня приехал Нюсин отчим. Они выехали из Каменца на подводе, потому что город разрушен. Он был одним из тех городов, на которые обрушился смертельный ураган фашистских самолетов 22 июня. Немцы бомбили его до предела. И вот две семьи стариков на одной лошади идут с 24 июня фактически пешком, уходя от фронта. Они пробовали пробиться к Киеву — везде по дороге немецкие десанты. К Белой Церкви — то же самое. В результате они попали в Золотоношу. И вот дедушка пришел к нам. Узнав, что брат Нюси с воинской частью тоже в Золотоноше, старик немедленно собрался обратно. Он боится не застать там уже свою семью.
В дороге очень тяжело. Крестьяне настроены враждебно. Беженцам отказываются что-либо продавать. Администрация сел и городов отправляет беженцев дальше и дальше. Нигде не прописывают. Что будут делать старики дальше? Быть может, доберутся до Гути, адрес я им дала. Или вернутся сюда? Что знаем мы о том, как быть и что будет.
Наряду с замечательными клумбами ярких цветов яркое зрелище представляет собой бульвар Шевченко и Николаевский парк. Вокруг деревьев оставлены небольшие глыбы земли, в которых прячутся их корни, остальная земля вырыта, и, ссыпанная в мешки, является баррикадами на улицах. И деревья на своих обглоданных основаниях торчат из развороченной, разрытой почвы.
Проследить график настроения невозможно. Иногда жуткий, щемящий страх подавляет все чувства. Делается страшно от полной неизвестности того, что будет, оттого, что кончаются деньги, получать нечего и негде. Работы нет. Сколько протянется еще это состояние неизвестности? И что будет с Киевом, с Москвой, со всей страной, с нами? Но иногда мне кажется, что должно произойти нечто такое, что изменит положение и что победа перейдет к нам. И все-таки с самого начала войны, несмотря на приступы отчаяния, вызванные нашим отступлением, в глубине души живет уверенность в скором и благополучном окончании войны. В счастливом исходе для тех, кто останется в живых. А тысячи уже погибших! Сколько семей уже разбито горем, которое не залечить.

2 августа 1941 г.
Сегодня стреляют с 4 часов утра. На базаре смятение. Между выстрелами хозяйки бросаются к торговкам, ругаются, хватают продукты, вырывая их друг у друга, а потом, как вспугнутые птицы, разбегаются от выстрелов.
Во дворе у нас собрали несколько разрывных пуль.
Мучительные ночи теперь. Вечером город темный и тихий. На улицах не слышно ни машин, ни трамваев. Редкие прохожие торопятся домой к половине одиннадцатого. Громко в тишине слышны звуки радио из репродукторов, висящих на углах.
Сейчас уже луна половинкой освещает ночь, и светло сравнительно на улицах. И мертвые молчащие дома с белыми крестами на окнах тоскливо и мрачно толпятся в омертвевшем городе. В свете луны еще красивее, чем обычно, Андреевская церковь. Бесстрастно возвышается она над городом. Стройная, легкая, она тянется к звездному небу. Она пережила уже не одну войну. Только бы пережила и эту. Ее купола серые и не блестят. Это удача. А то и ее, как Софиевский и Владимирский соборы, выкрасили бы красной масляной краской. Все для того, чтобы не было ориентиров для противника.
Вечером город молчит. Иногда молчит и ночью. Но чаще, в короткие ночные часы врывается шум моторов, и шумят, и гудят самолеты. И все слушают приближающийся и удаляющийся звук. И все пытаются определить, наши ли летят или не наши. И если днем нет ни страха, ни ожидания, то ночью сквозь полусон, щемящий ужас тревожит и никогда не дает покоя.
И если даже совсем тихо, то все равно вслушиваешься в темноту и тишину. И ждешь, что скоро появится зловещий звук мотора.

5 августа.
Да, нам не дают скучать. Весь день стреляли где-то далеко, а в семь часов вечера снова налет. Пишу во время обстрела. Уже зенитки, что возле нас, начинают утихать. А только что было не до шуток. Стрельба сливалась в один сплошной перекатывающийся звук, и осколки сыпались как дождь. Мне казалось, что мелкие камни бросают сверху. Но вот налет окончился, и один из этих «камушков» — осколок, сантиметров десяти в длину, лежит у меня на столе. Он упал возле моего окна, и, если бы на месте его падения стоял человек, острый кусок разорвавшегося снаряда пробил бы его насквозь.
Сейчас по радио говорили, что над Киевом четыре вражеских самолета. Вчера в это время было тридцать два, позавчера — тридцать семь.
Отбой, тревога длилась 35 минут.

6 августа 1941 г.
Абсолютная тишина. Ни звука не слышно в ночи, кроме частых далеких выстрелов. Это бьют дальнобойные орудия.

Светло настолько, что видны стрелки часов и лица людей, следящих за самолетом. В звенящей тишине отчетливо слышен звук немецкого самолета. Его ловят прожекторы, вспыхивают огни от разрывов зенитных снарядов, потом самолет ускользает из светящихся полос, которые исчезают в лунном свете. И где-то далеко снова стреляют глухо и грозно дальнобойные орудия. Кто-то спрашивает из окна, ложиться ли сегодня спать. Потом, постояв немного, медленно расходимся по домам.
А далеко все стреляют. И круглая, холодная луна плывет медленно.
Теперь уже нет времени в сутках, когда бы не стреляли. Канонада ли, зенитки ли, пулеметы ли. Часы затишья теперь все реже и реже. Вчера вечером на Киев летело более ста самолетов. Долетело сорок. Они бомбили мосты и Бровары. Бросали бомбы в Дарнице. Мосты целы еще, но без конца из Броваров везут раненых. Бомбят Борисполь. Эвакуируют Днепропетровск. Говорят, что немцы идут на Черкассы. Из Киева все едут и едут. Далеко ли уезжают? Не знаю. Только в райсоветах дикие очереди за пропусками. И учреждения уезжают одно за другим.
У мужчин днем на улицах проверяют воинские билеты. Ищут дезертиров. Уже по городу не роют окопов. Те, которые сделаны, не закончены. Но возле них никого нет.
Целый день гремит радио. Передают разные песни, иногда классическую музыку. Передают рассказы об отдельных военных эпизодах и о зверствах фашистов. Фронтовые сводки делаются все суше и суше. Мы все также ничего не знаем.
Сегодня уехал исполком. Автобусы, приготовленные для выезда ЦК, еще стоят.
По вечерам, а теперь и днем, везде, во всех скверах и парадных военные патрули.
Изредка в магазинах появляются продукты. Киевляне бродят с утра до вечера по пустым магазинам в поисках чего-либо съестного. Город доедает запасы, которые остались. Новых продуктов не привозят.
Четыре предмета радуют взоры входящих в магазины: сигареты и крабы, китайские фисташки и советское шампанское.

7 августа 1941 г.
Мучительная была прошлая ночь. Безумная головная боль не давала уснуть. А в лунном сером свете ночи беспрестанно громыхали орудия. Они бьют, не переставая, всю ночь, утро, день. Ночью они все время на разном расстоянии, одинаково глухи и раскатисты. А мы ничего не знаем. Что это — десант или фронт уже возле нас? В городе беженцы с Демиевки. Люди с Соломенки тоже перебираются в центр города. Выстрелы со всех сторон — со стороны Демиевки, Голосеева, Соломенки, Святошино. Разобрать нельзя. Днем они приближаются или удаляются, громыхают так, что звенят оконные стекла или приглушенно перекатываются, как далекий гром.

Все ближе какой-то конец. Снова ощущение смерти делается реальным и близким. Смятение растет, но смятение внутреннее. На лицах людей написано ожидание, и серьезно смотрят все глаза. Очень близко где-то только что раздался выстрел. Затрещали двери и окна. Затряслись руки. Трудно привыкнуть к опасности, когда она совсем рядом.
Сегодня наши не достали хлеба. За ним очереди с вечера. В магазинах только варенье и фисташки.
Отослала паспорт матери Любы. Ценное письмо приняли. Принимают и заказные. Только авиапочты нет.
Началась сильная буря. Она подняла тучи сухой пыли. Она срывает с петель оконные рамы. И в черных тучах, в ветре, в пыльном вихре еще отчетливее слышны раскаты орудий. Толстой пишет, что в 1812 году летом были частые бури. Дождя нет, есть только сухой пыльный ветер.
У нас теперь все очень добрые. В учреждениях раздают сотрудникам пишущие машинки, арифмометры, всякий инвентарь. На фабриках — швейной и трикотажной — кое-что из продукции раздали рабочим.
Есть случай, когда предписывают выехать из Киева с учреждениями. Но это очень редкие случаи. Большинство же таких, как мы, — никому не нужные. И никто нами не интересуется.
Вчера был Степан. Он сдал батарею и ждет перевода куда-то. Говорит, что все время страшные бои под Дарницей и Броварами. Позавчера возле них упал наш самолет. Летчик хотел выброситься на парашюте, но у него обгорела рука и он не смог его открыть. Разбился насмерть. В кармане его нашли партбилет и письмо жены, которая вместе с двумя детьми ждет его домой. Сколько такого неизбывного горя приносит каждый день!
Настроение у Степана подавленное. Никогда еще он не был таким грустным.
Ничего нет о моих близких: ни от Нюси и Любы, ни от Эвы. Все разбрелись, и нет ни от кого известий.
Читаю «Войну и мир». Очень захотелось ее снова перечитать. Часто мне кажется, что читаю описание наших дней.
У многих из нас и в мирной жизни было мало радости. Но она кажется прекрасной и недосягаемой, потому что мы ее потеряли.
Сейчас десять часов вечера. Мы недавно вернулись домой. Льет проливной дождь. Небо в тучах, и нет ненавистной теперь глазастой луны. На площади ни одной души, только чернеет неясно Богдан Хмельницкий. Стоят темные и пустые трамваи. И в этой темноте и тишине, наполненных только дождем, где нет никаких признаков людей, громко кричит радио. В нем поет колоратура. И дико, и неприятно слышать этот громкий голос в замершем, молчащем темном городе. Нам немного нужно теперь, чтобы быть довольными. Льет дождь, ночь темна и ненастна. Но мы приветствуем ее в надежде, что она пройдет спокойно. И трудно поверить, что можно любить лунные ночи, что они могут быть мирными и красивыми, без угрозы смерти, бомб и безжалостного разрушения.

8 августа 1941 г.
По Крещатику идут и идут войска. Они движутся в сторону Дарницы. Льет дождь, и резкий холодный ветер пронизывает насквозь. Бойцы сидят на замаскированных повозках и машинах.
Закрыты многие магазины. В остальных ничего нет. На улицах совсем немного гражданского населения. Город полон военными. Милиция вооружена гранатами. Баррикады из мешков развалились во многих местах и потекли от дождя. К вечеру распогодилось, но холодно очень. А стрельба не прекращается. И кажется, что стреляют со всех сторон. Говорят, что немцы совсем близко от Киева.
Приехали Нюся и Галя. Не верю еще в это чудо. То, что им пришлось пережить, трудно передать. Они были не раз на краю гибели, у самой смерти. По своему паспорту Нюся получила билеты для Любиных стариков, и они уехали из Днепропетровска. Что будет с ними дальше? Только бы они добрались куда-нибудь в безопасное место.

9 августа 1941 г.
Сегодня так сильно ночью стреляли, что никто ни минуты не спал. По радио передали, что все должны приготовить необходимые вещи и быть готовыми. К чему? К пожарам или к бомбежке?

10 августа 1941 г.
Вчера был очень тяжелый день. Не переставая, били орудия в районе Сталинки, Соломенки и Святошино. Этот непрекращающийся грохот и гул, учащающийся, усиливающийся, и лишь иногда удаляющийся, очень действует на всех. Стараемся не обращать внимания. Но это невозможно. Как ноющая боль, мучает сознание опасности, и словно тошнота подступает к горлу от этих тяжелых выстрелов со всех сторон.
Вечером пронеслись разные слухи. Многие говорили, что немцев отогнали на 25 км в районе Беличей. Что горит Сталинка.
Вчера возле нашего дома через Андреевский спуск выстроили ряд железных рогаток противотанкового заграждения. Многие, конечно, испугались. Считают, что наш спуск будет скоро местом боев.
Увеличены еще военные патрули, которые размещены у нас в саду, в сквере, в парадных. Они предложили жителям нижних этажей оставить на ночь открытыми двери парадного и черного ходов.
Принесли слух, что сегодня ночью взорвут телеграф и наш дом, а жителям предложат уйти в сад. Возникли эти разговоры оттого, что ходили по квартирам и опрашивали, кто живет в квартирах с балконами.

Целый день не стреляли. Мы все решаем, что отогнали немцев. Шутники говорят, что немцы пьют кофе, и им некогда стрелять. А вот сейчас, когда пишу, снова стреляют, где-то близко и сильно. Когда перестают стрелять, лица светлеют. А во время непрерывной канонады все лица и гражданского населения, и военных темнеют от тревоги и ожидания чего-то страшного.
Снова на улицах полно подвод с людьми и вещами. Это жители окраин перебираются в центр.
Магазины закрываются один за другим. Раньше было мясо, потому что убивали скот, падающий по дороге. Теперь же его нет, и мясные магазины закрыты.
На базаре продукты появляются тогда, когда стрельба не делается отчаянной.
Мы сегодня шесть часов простояли за сахаром. Он еще иногда бывает в магазинах. Все знают, что есть публика, у которой квартиры ломятся от продуктов. Но у подавляющего большинства продуктов, как у Тамары Иосифовны: три чулка. Она остроумно сделала мешки из старых чулок. И имеет запасы: чулок соли, чулок гороха и чулок пшена.

11 августа 1941 г.
Рассказывают подробности боев последних двух дней. Немцы через Голосеево пробились до Демиевки. Часть из них добралась даже до фабрики Карла Маркса. Они укрепились в сельскохозяйственном и ветеринарном институтах. Наши самолеты сбросили зажигательные бомбы и сбили верхний этаж ветинститута. Теперь институты горят. Говорят, что вражеские части, пробившиеся на Демиевку и фабрику Карла Маркса, были на мотоциклах и с минометами. Их наши окружили и уничтожили.
В утренних сообщениях появилось сегодня новое — Уманское направление. Выходит, что немцы, отброшенные от Киева (а их, говорят, отбросили на 12 или 30 км), растянули еще свой фронт. Или же это из Бессарабии пробились еще новые части. Но на сегодняшний день картина такова: немцы у Черкасс, возле Канева, у Триполья, где они пытались форсировать Днепр; у Переяслава тоже пытались его перейти. И части вражеские теперь протянулись по линии: Житомир — Коростень — Белая Церковь — Умань, не говоря о Северо-Западном и Западном фронтах.
Пишу, и мне очень, очень страшно.

12 августа 1941 г.
Сегодня у нас совсем тихо. С утра было несколько немецких самолетов над городом. Постреляли немного зенитки и утихли. Налеты бывают регулярно от семи до восьми вечера и от семи до восьми утра. Вообще летают над нами целый день. Но основательно стреляют только во время налетов. Настроение у всех бодрое, даже хорошее. Только вот уже нестерпимым делается отсутствие работы. Совсем кончаются деньги. Слишком много времени и сил уходит на добывание продуктов, часто бесплодное.
Продажу продуктов начинают теперь в 6 ч. утра, а к 10 часам уже все везде кончается. И продавцы просто слоняются возле пустых прилавков
Очереди за продуктами — главная жизненная магистраль большой части населения. Из-за трудностей люди сердятся, злятся, волнуются, все боятся, что им не хватит продуктов. Кого-то выталкивают, кто-то лезет без очереди, кого-то бьют, кричат.
Потом вдруг налетают самолеты, стреляют зенитки. И очередь, как стая вспугнутых воробьев, разлетается в разные стороны. А потом начинается еще большая неразбериха. И такая публика, как мы, чаще всего уходим ни с чем.
Толпа чаще всего озверелая. Она не пускает без очереди ни стариков, ни женщин с детьми.
За хлебом теперь становятся в очередь с четырех часов утра. Слухи о последнем хлебе, к счастью, не подтвердились. В городе увеличилась выпечка хлеба. Но его все рано нехватает, потому что все сушат сухари. Много хлеба покупают военные. Их теперь много в городе. Они расквартированы во всех садах. Николаевский парк превращен в большой бивуак. Трава вытоптана, сад совсем изменил свой прежний вид.
Много говорят о раненых. Их везут в город сотнями. Легких оставляют в Центральной поликлинике, оборудованной под госпиталь. Тяжелых везут на Пушкинскую.

13 августа.
Ночь прошла совершенно спокойно. И за весь день ни одного выстрела, кроме ружейных в стороне нашего сада.
По радио сообщили, что на всех направлениях никаких существенных событий не произошло. Указание направлений вообще отсутствует. От Киева немцев отогнали за Белую Церковь.
Что обозначает эта абсолютная тишина? Готовится ли для нас что-то очень страшное или же начинается улучшение наших дел на фронте, которого мы все так ждем?
Радуемся, что Киева никто не собирается сдавать. И уверенность в этом укрепляется.
Сегодня замечательная погода. Ни единого облака, ни малейшего ветра. В воздухе словно застыло ожидание осени. Пахнет прелыми листьями, хотя все еще зелено, как никогда в это время. На улицах много народа. Лица веселые. И если бы не сознание, что война продолжается, казалось бы, что ее нет.

14 августа.
Трудно сказать, стратегический маневр или необходимость то, что сдали Смоленск. Об этом уже сказали по радио. Появилось новое направление — Старо-Русское. Значит, на Ленинград идут от Кексгольма и от Старой Руссы, а на Москву прямо от Смоленска.
Сейчас половина десятого вечера. После дня тишины — налет. Забахали зенитки, но скоро умолкли. У меня большая радость: я получила работу. Пришла в библиотеку как раз, когда меня собирались разыскивать. Это Ф.М.Чекалов, который теперь исполняет обязанности директора библиотеки, порекомендовал меня в Академии на должность зав. магазином Академкниги. Я было заколебалась, боясь, что не справлюсь. А потом решилась. В портфеле у меня ключи от магазина. Я буду в нем одна. Его бросили. Он был закрыт почти полтора месяца. А вот теперь его снова решили открыть. Сегодня лицом к лицу столкнулись с тем, как трудно в Киеве получить сейчас работу. Пока я дошла со своей новостью до дома, меня человек двадцать просили помочь им устроиться куда угодно, только бы работать.

15 августа.
Ночью глухо далеко, но упорно стреляли. Днем было тихо. Только по радио передали, что немцы заняли Кировоград и Первомайск. Теперь Одесса отрезана, а фронт еще растянулся. На Москву продолжают летать бомбардировщики. На нас почти не летают.
В городе тихо. Погода хорошая. Тихо и в пригороде. На базаре много зелени и вишен.
Сегодня принимала магазин. Пришел представитель Академии. Мы с ним вошли. Все содержимое магазина почему-то грудами лежит на полу. Приемка заключалась в том, что мне сказал пришедший товарищ: «Поставьте все на место и открывайте магазин». Прошу его все же сделать переучет.
В антикварном отделе есть очень хорошие книги, они переоценены, и стоят много дешевле, чем стоили в мирное время. Никакой описи нет. Преобладают в магазине издания Украинской Академии наук. Всего не рассмотрела, но видела в большом количестве труды института Богомольца, книгу Пассек о трипольской культуре, труды института истории. Я счастлива. А люди все просят и просят работы.

16 августа.
Новостей нет. Сегодня не говорят уже, что упорные бои от Ледовитого океана до Черного моря. Говорят только, что из Василькова никак не могут выбить немцев. И еще говорят, что эвакуируются Хабаровск и Комсомольск-на-Амуре.

Сегодня утром И.В.Сталин принимал у себя представителей Англии и Америки по поводу декларации этих двух стран о строении мира после уничтожения всех наци. Не рано ли говорить о том, что будет после их уничтожения, если сейчас они все идут вперед и еще не терпят поражения! Трудно говорить сейчас о будущем благоустройстве мира. Сколько убитых, сколько покалеченных жизней, разрушенных стран, растоптанных кованым фашистским сапогом идеалов, стремлений! А что еще ждет нас впереди?
Все сейчас построено на контрастах. Погода стоит необыкновенная. В природе такая тишина, словно не бывает ветра, и дым из труб КРЭСа стоит ровным столбом неподвижно. Жарко днем. А в чистом небе самолеты, все время самолеты. Хотя бомб сегодня не было слышно. И только рвались совсем близко снаряды зениток и строчил пулемет. Наши женщины во дворе все время убегали из сада и прятались в парадные со своим вышиванием. В магазине уже больше порядка. Нюся и Галка помогают мне. Скоро уйдут женщины, которые делают переучет. И станет тоскливо. Временами кажется, что напрасно взялась не за свое дело.

17 августа.
В городе тихо, изредка летают немецкие самолеты. На Крещатике спокойная, даже веселая летняя толпа. Народа много, не меньше на улице, чем до войны. Сегодня в магазинах есть хлеб, и ни одного человека в очереди. Уже кончилась хлебная вакханалия.

18 августа.
Ничего не понимаем. Мы сдаем и сдаем города. Сегодня утром радио сообщило о сдаче Николаева и Кривого Рога. Одесса, значит, отрезана. А у нас снова всю ночь и весь день непрерывная глухая стрельба. Снова канонада.

19 августа.
Врагами взят Кингисепп. Это в ста километрах от Ленинграда. У нас сегодня тише, стреляли с утра, а потом перестали стрелять. Погода чудесная. На базаре много фруктов и овощей. В городе много цветов. Настроение неплохое. По-прежнему нет работы. В консерватории собирают учащихся и пытаются соединить с нею учеников муздесятилетки и техникума.
20 августа.
Сегодня появилось Одесское, Гомельское и Новгородское направления. Но ничего не говорят о взятых городах. И это уже хорошо. Война идет такими темпами, что если день нет особых известий, это уже хорошо.


 

* Комментарий к именам, упоминаемым в «Киевских записках» помещен в конце публикации.