МЕСТО ДЛЯ ЖИЗНИ

Купил на эти деньги участок, купил оборудование и стал добывать нефть. И очень быстро разбогател. Переехал в хорошую квартиру, оделся, как человек. Год всего, два года прошло, а он уже уверенность приобрел. Тем более, что когда оделся, выяснилось, что он — вполне красивый молодой человек. Что теперь нужно? Нужно жениться. Все есть — деньги есть, свой дом есть, жилет носит с галстуком. Для дела так нужно, в банк заходить, не потому, что он такой модник. Идет он в магазин, где грек был хозяин. Как будто между прочим. Сам этот коммерсант его встречает. Пусть наш человек уже здесь не живет, но все вокруг знают, какой у него успех. Значит, хозяину важно богатого клиента не упустить. Встречает его грек, все показывает, а потом ведет к себе в кабинет. Кофе угощает, греки только кофе пьют, чай — нет. И говорит этому человеку:
—Почему вы нас дома не посещаете? Как самый приятный гость. У нас общество хорошее, милости просим. Дочь у меня культурная, недавно замуж вышла. Сейчас они в Грецию поехали, свадебный круиз. А вернутся, обязательно приходите. У нас на свадьбе сам губернатор был, всего Баку, мой зять у него важным чиновником служит. Так что встретите много полезных и культурных людей.
Наш человек почти ничего этого не слышит. Пока он на своей нефтяной дырке сидел, его любовь замуж вышла. Богатство не помогло. Ничего не помогло. Кофе выпил, попрощался с греком и пошел куда глаза смотрят. Больно ему, конечно, очень, но он взял себя в руки. Пересилил себя. И стал очень быстро расширять свое предприятие. Сам, между прочим, много учился. Нашел почти на улице нескольких ребят, которые хорошие способности имели, направил за свой счет за границу в самые хорошие университеты. По химии, по нефти. Через несколько лет приезжают к нему специалисты, которых нигде больше нет. Только в Америке. Он им очень хорошую зарплату назначил, они дело изо всех сил двигали. Он стал миллионером. Уже не только нефть искал, но вообще деньги вкладывал. Фабрики строил, вот этот элеватор. И сам по своим заводам ходил, спрашивал рабочих, кто как живет. И помогал, если что. Сейчас не поверят, что такой капиталист может быть.
Но не женился, жил один, личная жизнь в тайне оставалась. Вообще, он скучный был, с женщинами не гулял, в карты не играл, вина много не пил. Съездил несколько раз за границу. Скульптуры привез, картины привез, некоторые сейчас в нашем музее можно видеть. И много читал. Потом уже выяснилось, что не так просто было. Оказалось, он встречался несколько раз с той женщиной, которую любил. В обществе встречался, на всяких балах. И сделал ей признание в своем чувстве. Никто не знает, какой разговор между ними был, но для этого человека неудачный. После него он сразу за границу уехал. Значит, отказала ему, сказала, что не любит.
А дела его идут на полный ход. Он еще богаче стал. И женился. Приехал сюда французский театр, он нашел одну француженку. Красивая, но нервная. Он ее на курорты возил, на воды разные. Автомобиль у него, конечно, был. И у француженки этой был. Жили они очень хорошо. Жена ему верность хранила, ребенок у них родился. Девочка. И у той гречанки девочка родилась. Она тоже хорошо жила со своим мужем. Тоже машина была. И вот началась война четырнадцатого года.
Этот человек целый санитарный поезд купил, все, что нужно, поставил на свои деньги, и на фронт отправил. Госпиталь в Баку открыл. Помогал изо всех сил. А муж гречанки пошел в армию. Он стал полковник. И вот гуляет эта гречанка по набережной вместе со своей девочкой. А там фотография большая была. И в витрине вместе с другими стоял ее семейный портрет. Это для фотографии, как реклама, потому что они — очень красивая семья. Она подходит и видит, что стекло на ее портрете треснуло. Все другие целые, а ее треснуло. Хозяин удивляется, как это может быть, я вчера сам смотрел, было в порядке. Тут ей стало плохо, и она поехала домой. А на следующий день приходит известие, что муж ее погиб на фронте. Осталась одна со своей дочкой. Деньги, конечно, есть, но все равно мучилась, мужа забыть не могла. Да и вообще, как женщина одна. Плохо. Ходила в трауре и стала работать в госпитале, пользу приносить. Курсы медицинских сестер закончила.
Начинается буржуазная революция. Приезжают комиссары на завод к этому человеку, спрашивают рабочих: — Какие у вас жалобы. Нужно организовать профсоюз и требования выставить. Теперь справедливая власть, раньше хозяин вас брал за горло, теперь вы его. А рабочие говорят: — Никто нас за горло не брал. Мы очень довольны. Производство хорошее, зарплата хорошая. Ясли открыл, школу открыл. Если заболел, помощь дают. В других местах так сделайте, как пример, за нас не волнуйтесь. И главное, не трогайте ничего. — Очень хорошо, — говорит комиссия, она еще буржуазная была. Идет к этому человеку и предлагает ему выборы в городской совет. Но тот отказывается. Я все, что могу, делаю. Больше ничего не могу предложить. Это уже лишнее будет.
А жена его собралась поехать к себе на родину во Францию. Во время войны она все время в Баку сидела. Как туда проедешь? В Париж. А теперь захотела навестить родственников, узнать, как у кого. Погостить, в общем. Взяла с собой дочку и отправилась. Значит, он один остался. И стал постепенно встречаться со своей гречанкой, и они полюбили друг друга.
А революция идет дальше. Здесь в Баку власть меняется. Белые, англичане. Но ему все время почет и уважение. Жена ему письма пишет. Он отвечает, но, видно, не совсем как надо. Женщина может почувствовать. Но шлет все время деньги, драгоценности, ее родственники во Франции небогатые были. И вот она ему сообщает, узнала от знакомых, что он живет с другой женщиной. Капнул какой-то завистник. И она пишет, пусть скажет честно, возвращаться ей или нет. Она тоже не хочет лишним колесом быть. Он твердо не отвечает, но пишет, что пока ехать
не надо. Опасно, гражданская война. Хотя он по ним очень скучает, особенно по ребенку. Честно написал, что чувствовал, хотя, конечно, подробности не объяснял. Но тут, пока они так переписывались, сама жизнь за них решила. Пришла советская власть. Дом у него забрали, имущество забрали, а на заводе просили управляющим побыть, потому что инженеры разбежались. И тут выясняется, что при англичанах он спас двух комиссаров. Если бы этих комиссаров нашли, расстреляли бы вместе с теми двадцатью шестью. Помните, двадцать шесть комиссаров было? Памятник стоит. А так было бы двадцать восемь. И твердо известно, что он двоих спас. Сами комиссары говорят. Спас нас от верной смерти. Вызывают и спрашивают его: — Слушай. Почему не уехал? Ты — богатый человек, тебе с нами не по пути. По другой дороге должен идти. Тем более, знаем, у тебя семья там.
— У моей одной знакомой, — он честно отвечает, — дочка болеет. А без нее я уезжать не могу. Я здесь родился, здесь вырос. Фабрику вам отдал в сохранности. Оборудование целое. Если бы злость имел, мог тихо поломать.
— Это, конечно, хорошо, — ему говорят,— но мы знаем, вы крупные ценности за границу перевели.
— Это мои ценности, — он говорит. — Или, вернее, жены. Я ей раньше купил, а потом отправил. Что тут такого?
— Это не ваши ценности, а народные. Вы их заработали эксплуатацией.
Он себя по голове взял и постучал: — Вот чем заработал. Никто из моих рабочих и служащих никогда не обижался. Их про эксплуатацию спросите, меня не нужно.
— Ладно, — говорят. — Мы разберемся. Идите пока к себе на фабрику, то есть на вашу бывшую фабрику, и работайте.
Девочка у той гречанки тогда болела. Врачи ее бесплатно лечили, помнили, какой это человек раньше был и людям помогал. Все они бедные стали, а отец гречанки вообще умер. Прошло несколько лет, и вызывает его к себе один большой начальник. Один из тех комиссаров, которых он спас.
— Вот, — говорит ему начальник официально. — Посмотрите. Пришел из Франции документ, запрос на вас. Просят разрешить вам выехать из нашей эсэсэсэр, потому что ваша семья там. Жена ваша — французская подданная. Она, наверно, постаралась. Что вы на это думаете?
Он говорит: — Знаете, сам не поеду. Если всех моих выпустите, тогда поеду.
— Но в документе о вас одном говорится.
— Я вижу. Но у меня здесь близкие есть. Можете считать, одна семья. Ее не брошу.
Начальник дверь проверил и говорит тихо: — Слушай, старый друг. Думаешь, я забыл, как ты мне жизнь спас? Не забыл. Очень хорошо помню. Я тебя изо всех сил прошу. Уезжай. Пойми, ты здесь чужой элемент. Как только видят, как только фамилию слышат, вспоминают, какие ты богатства имел. А потом сигналы дают. Хорошо, что меня знают, и что я — твой должник.
— Я все отдал добровольно, — он говорит. — Не жалею. Если честно, это вы меня сильно обидели, а не я вас.
— Почему это?
— Потому что не спросили, как назвать мою бывшую фабрику. А назвали именем Ленина.
— Ты что, против?— грозно нахмурился начальник.
— Я не против Ленина. Я его уважаю. Но я хотел, чтобы именем моего отца назвали. Почти его не помню, но он был бедный трудящийся человек. Чем для вас плохо? Я эту фабрику построил, имею право имя дать. А вы себе еще построите. И тогда называйте, как захотите.
— Вот видишь, — дальше сердится начальник. — Видишь, какие ты разговоры ведешь. Нигде этого не объявляй, кроме меня. Даже я слышать этого не хочу. Вредные твои аргументы. Если так думаешь, тем более прошу, уезжай. Меня скоро переведут в Москву. Подумай, кто тебя тогда закроет.
— Если разрешишь всей семьей ехать, буду думать и, возможно, соглашусь.
— Не от меня это зависит, пойми. Как я могу разрешить, если бумага эта на тебя одного. Это же документ. И так, знаешь, какая редкость. Чтобы так, взять и отпустить.
— Значит, не еду, — твердо говорит этот человек. — Передай, что отказываюсь.
Он остался. Никто его не трогал. Работал бухгалтером у себя на фабрике и умер от сердца. Быстро, за двадцать минут. Люди на похороны пришли, кое-кто, помнили его. Дочь гречанки выросла, здоровье лучше стало, вышла замуж за летчика и уехала отсюда. А сама гречанка после его смерти пить начала. Много пила, из больницы ее уволили. Бедная стала, прямо как нищая, и ходила к нему часто. Сидела с ним на кладбище. Такие люди в Баку раньше были...
...К концу этой грустной истории мы сидели на площади за столиком и ели кебаб. Летом здесь многолюдно, сейчас пусто. Кебаб готовят на мангале. Продавец вилкой стаскивает поджаренную колбаску с шампура прямо в лепешку, посыпает сверху сумахом, щедрым жестом бросает поверх немного зелени и лука, сворачивает лепешку трубкой и протягивает покупателю. В движениях чувствуется высокомерие торгаша.
— Что ему стоит больше зелени положить, — рассуждает Рамиш. — Все равно зелень пропадет, никого нет. Но у него привычка такая. Какая разница, какой он религии, если он жадный.Рядом два азербайджанца торгуют конфетами. Коробки выложены стопкой, сами продавцы — молодые, подтянутые, в аккуратных костюмах. Проникнуты важностью момента. В руках у одного толстая пачка денег, другой отпускает товар. Если сидеть, отвернувшись, кажется идет сумасшедший картеж.
— Сколько? — Две. — Бери две. — Ваши десять? — Мои шесть. — Ваши четыре. — Тебе сколько. — Одну. — Бери одну.
Мы доели кебаб и отправились в гости к новому приятелю. В метро попахивало дезинфекцией, каким-то нафталиновым запахом, и при известной игре воображения можно было представить себя ребенком, спрятавшимся в одежном шкафу.
На почетном месте в комнате Рамиша — большая фотография из трех портретов в овальных рамках. Это его предки — раввины, увековеченные за столетний период существования фотографии. Об этом извещают даты. Самый первый появился на свет во время Наполеона, а последний умер совсем недавно, лет десять тому назад. При таком временном размахе лишний год-два не имеют никакого значения. Портреты провинциально подкрашены. Лица розовым, фон голубой, только сами бороды оставались морозно-белыми. В глубинах времени толпились еще как минимум девять тщательно сосчитанных предков раввинского звания, не дотянувших до времени дагерротипа. Я испытал зависть. На тахте, уложенные головами в разные стороны и замотанные по самые носы в платки, спали дети, мал-мала меньше. Могучая цепь родословной тянулась от радиолы, на которой стояла фотография, к тахте с младенцами. Рамиш бережно взял одного на руки.
— Очень детей люблю. Никуда бы не ходил, только дома сидел. С детьми играл.
Жена у него — маленькая хрупкая с черными потревоженными глазами, похожая на выпавшего из гнезда птенца. Клетчатая юбка болтается на талии толщиной в мизинец. Она все время при деле. Мы с Рамишем уселись пить чай. Виноград, гранаты, конфеты на столе, угощение для гостя.
Рамиш разглядывал меня из-под прикрытых век. Его лицо не меняло выражения несколько унылой задумчивости.
Заговорили о моем отце. — Хороший человек был, — сказал Рамиш.— Я на тебя внимательно смотрю и вижу, что он был хороший.
— А как можно определить? — удивился я.
— Можно. О людях можно много узнать, если смотреть, как в глубину.
— Как это?
— Не думать о своем интересе. Смотришь и видишь.
— И что ты видишь?
— Ничего особенного, если ты так думаешь. Просто, в общем. Видишь и все. Главное, свой взгляд иметь.
— То есть?
— Вот так. Свой взгляд. Чтобы никто не влиял. Это, вообще, главное. Сам, как думаешь, так и поступай. Если честно думаешь, не ошибешься.
— А на тебя кто-то влиял?
— Влияли, — Рамиш вздохнул. — Плохо влияли. Я потом только узнал, вред причинить хотели. Как игрушкой крутили.
— Как так?
— Не могу рассказать, пойми. Человек этот умер. Сам себе смерть причинил. А перед смертью жене сообщил, пусть передаст, он ко мне претензий не имеет. Как будто я виноват. Как раз все наоборот было.
Я молчал, сгорая от любопытства. Рамиш и сам колебался. Видно тянуло его рассказать. — Не могу, — наконец, вздохнул он. — Не могу пока. Не нужно тебе знать.
Мы опять отправились в город. Жена устало улыбнулась на прощание. Рамиш оставил дома чемоданчик с инструментами. Без него он чувствовал себя свободнее.
— Да, — напомнил я. — Почему ты думаешь, что богатым будешь? Или это тоже тайна.
— Нет, как раз не тайна. Мне один перс нагадал.
— Как это было?
— Я его нашел. У нас его в Баку знают.
— Что, прямо с улицы явился?
— Да. Прямо с улицы. Решил свою судьбу угадать. Я тогда очень сильно зависел от одного человека.
— От того, который с собой покончил?— догадался я.
— Да. Верил ему очень. Чувствовал, что-то не так. Думаю, поеду, судьбу спрошу. Встал очень рано, часа в три, помылся, одел все чистое.
— А что, нужно так?
— Конечно, очень важно, если хочешь, чтобы гадание хорошее было. Специально во Вторник поехал.
— Почему во вторник?
— Слушай, ты каббалу не знаешь. Там сказано, что во Вторник все важные дела нужно начинать.
— Именно во Вторник?
— Именно. Талмуд прочитай, библию прочитай. Когда Бог начал мир творить, он говорил, хорошо, как это он делает.
— И сказал Господь, это хорошо.
— Вот именно. Так он каждый день говорил, но кроме Понедельника. А в Понедельник он ничего не сказал. Потому Понедельник — тяжелый день, а совсем не потому, что он после Воскресенья. Говорят, а сами не знают.
— Ну, хорошо. А почему, во Вторник?
— Потому что во Вторник он сказал не хорошо, а очень хорошо. Только во Вторник, не так как во все другие дни. Прочитай Библию, сам увидишь. Там все написано. Потому все важные дела нужно начинать во Вторник.
— Значит, во Вторник. Ты встал в три часа, оделся во все чистое...
— ...Взял такси. Это очень далеко. В старом городе. Там сплошные дувалы. Собаки ночью стаями бегают. На такси я проехал. В шесть утра, самый первый был.
— А еще были?
— Да. Многие очень. Он известный. В восемь часов начал прием, в десять закончил. Половину даже не принял.
— Почему?
— У него такая природа. Он чувствует, когда может увидеть, а когда нет. Думаешь, так просто, что он делает.
— Совсем не просто. Ну, зашел ты...
— Да, зашел. Он к себе проводил. У него во дворе, кроме дома, еще маленький домик есть. Летний. Там стол стоит и диван.
— Молодой?
— Молодой. Моложе тебя. Бородатый.
— И что дальше?
— Скажи, говорит, имя твоей матери и твое имя. Я сказал. Он лег на диван, на глаза кожаную повязку натянул и лежит лицом вверх.
— И что?
— Вижу, — говорит. — Жена у тебя ходит в клетчатой юбке. Правильно? Детей у тебя трое, по-моему. Жена как раз третьего рожать собиралась. Значит, будет трое. За это можешь не волноваться. Живете вы пока бедно, но будешь потом жить богато. Не будешь ни в чем нуждаться. Вижу тебя за рулем большой голубой машины. Жена твоя рядом. Это будет через несколько лет. Еще, что хочешь, спроси.
— У жены левая рука отниматься стала, двигается плохо. В больнице не хотят лечить из-за беременности. Говорят, может само пройти.
Он лежит, повязку не снимает, вопрос слушает, а потом думает. — У вас в доме умер кто-то. Чужой человек. Но когда его из подъезда выносили, жена сверху на покойника посмотрела и испугалась. Она сама про это забыла, но в голове осталось. Хорошо, что ты сказал. Один раз ее ко мне приведи. В больнице ничего делать не нужно. Это они правильно сказали.
— Приводил?
— Да. Я с ним подружился. Он жене руку массировал, и все прошло. Я еще привозил друга, который меня предал. Ничего тогда плохого не думал.
— Ну и что?
— Не знаю, что они говорили. Но он вышел совсем белый, я никогда таким не видел. Это было за несколько месяцев до его смерти.
— Так что, ты в его гадание поверил?
— Очень поверил.
— А как ты представляешь себя за рулем голубой машины?
— Не знаю. Но думаю, уеду отсюда.
— Ты хочешь?
— Я хочу на своем языке говорить. Я тут даже кружок организовал, чтобы учить.
— Это со своим другом?
— Не хочу больше говорить.
— А как перс объяснял свои видения? Ты его спрашивал?
— Спрашивал. Я к нему четыре или пять раз приезжал. Ты не думай, что он важный. Совсем нормальный человек. Сам не знаю. Ты свое прошлое видишь? Видишь. А я твое будущее вижу. Когда настроюсь, могу видеть. Потом нет, ничего не вижу, а потом опять...
Мы выпили в чайхане чая, прошлись и оказались на набережной у старого элеватора. Паровоз трудился, расталкивал вагоны, из окна сыпалась мучная пыль, дул ветер и начало шуметь море.
— Я очень путешествовать люблю, — сказал Рамиш. — Никуда пока уехать не могу, но мечтаю. Прямо во сне вижу. А ты, будешь в Баку, звони обязательно.
Мы крепко пожали друг другу руки, и он пошел показываться мастеру перед концом рабочего дня.