Тогда я демонов увидел чёрный рой,
Подобный издали ватаге муравьиной –
И бесы тешились проклятою игрой...
.........................................................
Я издали глядел, смущением томим.
Пушкин
Ein Mann wohnt im Haus der spielt mit den Schlangen
der schreibt der schreibt wenn es dunkelt nach Deutschland.
Paul Celan. Todesfuge
Человек живет в доме
тот который играет со змеями
тот который пишет
тот который пишет
когда тьма
падает на Германию.
Пауль Целан. Фуга смерти
Предисловие
“Книги имеют свою судьбу”, но и судьба имеет свои
книги. И даже брошюры. Участь мира от александрийской
библиотеки до Библиотеки Конгресса необходимо совершается,
при всем переизбытке книг, там накопленных, вблизи
их совсем небольшой символической полки, во многом
и определившей эту участь, — полки, в самом начале
которой бесспорно стоят Гомер и Библия, с разных концов
бытия лепивших его средиземноморский, а затем и общемировой
состав, а в самом конце, столь же бесспорно, самая
скромная брошюра (то есть непериодическое полиграфическое
произведение, чей стандартный объём традиционно, едва
ли не со времен Реформации и французской революции,
столь интенсивно “брошюровавших”, не превышает сорока
восьми страниц обычного книжного формата). Брошюра,
под двоящимся названием — “Протоколы собраний сионских
мудрецов” или “Протоколы сионских мудрецов”.
Вовсе не гипербола: эта копеечная брошюра — копеечная
свеча, от которой и заполыхали ведьмины огни века,
испепелившего миллионы человеческих жизней.
“Протоколы собраний сионских мудрецов” (“Протоколы
сионских мудрецов”) — текст, возникший, по-видимому,
на исходе прошлого века, и, вслед за тем, бесспорно
же ставший идеологическим либретто к одному из самых
страшных гиньолей в драме века нынешнего.
“Протоколы сионских мудрецов” (далее ПСМ) — это как
бы наиболее отрицательный из всех “образов Иерусалима”,
созданных европейско-христианской словесностью, —
собственно, той её специфической периферией, которая
примерно с эпохи катастрофы цивилизации сефардов до
текущего антисемитского китча специализировалась на
самой резкой полемике с еврейством — полемике религиозной,
а вскоре после французской революции –– и политической.
“Протоколы” — это абсолютный рекорд той полемики по
всем его астрономическим количественным показателям,
его библиографически уже едва ли исчислимым тиражам,
изданиям и переводам — нелингвистически говоря, на
“тайваньский” и “южнокорейский” включительно.
Предлагаемое исследование — всего лишь самая осторожная
попытка, не более, выявить если не авторов “Протоколов”,
и по сей день остающихся в самом глубоком анонимате,
то по крайней мере, некоторые истоки их литературно-идеологической
направленности, истоки, которые, с одной стороны,
возможно, хотя бы отчасти и приблизят нас к устранению
этой анонимности в направлении тех или иных конкретных
лиц, а с другой — несколько более резко, чем то было
в предшествующей, — разумеется, не мистифицированной
— литературе о “Протоколах” — очертят идеологические
контуры легенды, положенной в основу “Протоколов”,
собственно, представят само устройство порождающей
грамматики той легенды, и сегодня исправно продолжающей
свою разрушительную работу.
Итак, основной предмет исследования — собственно литературный
и, наконец, “персональный” генезис “Протоколов”.
В своих эвристических усилиях автор стремился учесть
разыскания и наблюдения как всех известных ему предшественников-комментаторов
проблемы — носителей самых разных взглядов на нее,
от резко отрицательных до панегирических, — так и
ту сумму фактов внутри и вокруг “Протоколов”, которые
по самым разным причинам, случайным и неслучайным,
остались вне исследовательского и просто внимания,
и без осмысления которых, похоже, понимание “протокольной”
структуры, самого ее возникновения, — уже невозможно.
Предлагаемая работа по своему методу является, таким
образом, прежде всего суммой самых скромных читательских
маргиналий на полях куда более обстоятельных трудов,
посвященных проблеме “Протоколов” — либо непосредственно,
либо контекстно (Пьер-Андре Тагиев, Норман Кон, Чезаре
Г. Де Микелис, Януш Тазбир, Савелий Дудаков, Михаил
Золотоносов и другие).1
Не рискуя вступать в интеллектуальное состязание с
названными столь авторитетными исследованиями, автор
предпочитает единственно развитие некоторых важных
интуиций и фактов, в них содержащихся.
При этом автор, решительно дистанцируясь от апологетики
одного из первых издателей “Протоколов” С.А.Нилуса,
содержащейся в цикле недавно появившихся работ о нем
(Р.В.Багдасаров, А.Н.Стрижев, С.В.Фомин, С.Половинкин),
столь же решительно оставляет за собой естественное
эвристическое право воспользоваться богатейшей биографической
и другой фактичностью, собранной в тех работах2.
Работа выполнена украинским автором, скажем так, как
бы в тени полутысячелетних украинско-еврейских отношений,
по своей спазматике уверенно соревнующихся с самыми
трагическими зрелищами или, точнее, позорищами видавшего
виды “Нового времени”. Разумеется, автор нимало не
надеется своим исследованием избыть эту спазматику.
Но в этом исследовании он надеется хотя бы отчасти
выполнить свой общечеловеческий и, в самом гуманистическом
значении, национально-патриотический долг3.
В то же время исследователь искренне сожалеет о необходимой
экзистенциальной ограниченности избранного им жанра,
который по самому своему специальному, сугубо “цеховому”,
претендующему на некоторую научность характеру не
позволяет автору вместе с читателем подлинно проникнуть
в подлинные глубины исследуемой проблемы. То есть
по слову Андре Мальро, в те самые “глубины естества,
в запретные уголки сердца, где притаились пытка и
смерть”4.
Настоящее исследование и своим замыслом, и своим появлением
обязано многолетней дружбе автора с семейством Петровских
и семейством Финбергов — киевлян, самим своим существованием
научавших автора-пессимиста неисчерпаемым возможностям
морального и другого сопротивления “пытке и смерти”.
Особая благодарность г-же Екатерине Петровской, самоотверженно
добывавшей для автора самые экзотические, порой совсем
уже легендарные издания, необходимые для его работы.
