Вестник Еврейского университета в Москве
№1(5), Москва-Иерусалим, 1994 (5754)

Л. Дымерская-Цигельман (Иерусалим) (примечания в конце статьи)

Эта работа была подготовлена к печати в 1980 г. в рамках исследовательского проекта "О причинах пробуждения еврейского национального самосознания в СССР». Проект выполнялся под научным руководством проф. Шмуэля Этингера в Центре исследований восточноевропейского еврейства Еврейского университета в Иерусалиме.
Расширенная версия предлагаемой статьи была опубликована в сборнике «Jewich Culture and Jdentity in the Soviet Union». Edited by Yaakov Ro'i and Avi Beker. New York University Press. 1991.
Автор пользуется случаем, чтобы выразить искреннюю признательность проф. Якову Рои и доктору Стефани Хофман, - сотрудничество с ними было не только весьма полезным, но и чрезвычайно приятным.

ОБ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ МОТИВАЦИИ РАЗЛИЧНЫХ ПОКОЛЕНИЙ АКТИВИСТОВ
ЕВРЕЙСКОГО ДВИЖЕНИЯ В СССР в 70-х ГОДАХ

Советское еврейство, оставаясь на протяжении десятилетий объектом дискриминационной политики властей, существовало как особая и вместе с тем интегральная часть советского общества. В рамках советского социума, претерпевшего на протяжении своей истории серьезные метаморфозы, складывалась жизнь нескольких поколений советских евреев, представленных в лидерской группе и в общем составе репатриантов 70-х гг.

Каким был путь к национальной идее и к репатриации у различных поколений советских евреев, в какой мере особенности этого пути определялись изменениями идеологической и. политической ситуации в СССР? На эти вопросы пытается ответить автор статьи, используя для своих выводов материалы анкетирования и интервью, проведенных в Израиле с репатриантами из СССР 1.
Материалы эти позволили определить, чем в самых общих чертах отличаются пути к национальной идее «отцов» от путей их «младших братьев» и «детей». Таким образом, анализу и оценке подлежали три возрастные группы. К «отцам» были отнесены те, чье детство и юность протекали в предвоенные и военные (30 - 40-е) годы, а обучение в вузах в основном шло в первое
послевоенное десятилетие; к «младшим братьям» - те, чьи школьные годы пришлись на 50-е, а студенческие - на конец 50-х - начало 60-х гг. В поколение «детей» включены те, кто поступал в школу в конце 50-х и в начале 60-х гг., те, чья юность и студенчество пришлись на конец 60-х и на 70-е гг.

Во всех этих возрастных группах речь идет о людях, у которых определяющей в принятии жизненно важных решений была их идейная и духовная ориентация. Люди такого типа при их относительно небольшой численности по существу сыграли роль инициаторов и лидеров советской алии 70-х годов. Поэтому проблема формирования их национальной мотивации перерастает по существу в проблему формирования лидерской группы в еврейском движении в СССР, проблему представительства в этой группе различных поколений.

На протяжении жизни этих поколений менялась не только общая политико-идеологическая ситуация, а вместе с ней статус советских евреев и отношение к ним в обществе. Менялось также и восприятие происходящих изменений, менялась и реакция на них. Разумеется, в каждом отдельном случае реакция эта была индивидуальной и зависела от особых условий жизни человека, воспитания и атмосферы в семье, его личностных особенностей - интеллекта, характера, темперамента, его способности к противостоянию. Этими особенностями определялись и личностный коэффициент преломления факторов среды, и то многообразие путей, которыми шли к национальной идее представители различных поколений.

К сожалению, всего этого многообразия охватить невозможно, и, выделяя какие-то общие и типичные для отдельных поколений формы, пришлось примириться с неизбежными потерями в полноте и достоверности всей картины.

1.Поколение «отцов» - пути к национальной идее.

Детство и юность «отцов» пришлись на 30-е - 40е, гг., когда Сталин для укрепления своего единовластия использовал одновременно два взаимодополняющих механизма: репрессивный и пропагандистско-идеологический. Подчинение в масштабах всего общества духовного и интеллектуального процессов идеологическому при нарастающей информационной изоляции оказало сильное влияние на формирование психики и мировоззрения интеллектуально и духовно одаренного юношества тех лет, в том числе и его еврейской части. Лишенное в массе своей исторических и духовных знаний, оно восполняло этот пробел доступными в тех условиях источниками, которые носили в основном идеологизированный характер.

Советская идеология тех лет с ее апологетикой социального и национального равенства воспринималась тогда с верой и энтузиазмом, которые были особенно искренними у представителей поколений, родившихся уже при советской власти. В среде юношества тех лет служение идее и стране воспринималось нередко как жизненная задача, придающая смысл всей жизни человека. В ряде случаев оказывалось, что влияние идеологии шло дальше формирования каких-то вариантов советско-марксистского мировоззрения, - оно по существу приводила к формированию определенного ТИПА ЛИЧНОСТИ - личности, у которой интеллектуальные и духовные интересы, эмоции и волевые устремления подчинялись реализации некоего социального идеала, некоей надличностной задачи. Такой тип личности (назовем ее ЛИЧНОСТЬЮ ИДЕОЛОГИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННОЙ) был весьма распространенным среди российской интеллигенции всегда, а евреи в ХХ веке составляли ее значительную часть. В советский период формирование такого типа личности, ориентированной на аскезу, жертвенное подчинение себя общему делу, целенаправленно осуществлялось всей системой советского воспитания и пропаганды.

Нельзя забывать, что 30-е гг., давшие особо большие результаты в этом направлении, хотя и были временем чудовищных массовых репрессий, одновременно отличались и проявлением массового энтузиазма, и, пожалуй, мало кто с такой готовностью и искренностью поддавался ему, как еврейские дети, которым, видимо, глубоко импонировала идея служения некоему идеалу, посвящения своей жизни его реализации. Возможно, в этом как-то сказывался формировавшийся столетиями религиозный склад еврейского национального характера. Хотя и не все, но значительная часть таких ребят воспитывались в ассимилированных, просоветски настроенных семьях, которые составляли внушительное большинство в еврейском населении европейской части страны. Что касается национального самочувствия этой категории еврейских детей и подростков, то оно, с одной стороны, определялось полной верой в советскую апологетику национального равенства, с другой - непримиримым отношением к антисемитизму, который, правда, в большинстве случаев воспринимался как злостное проявление антисоветизма.

В тех случаях, когда антисемитизм оставался за «жизненным кадром», отношение таких ребят к своему еврейству было преимущественно индифферентным. Нередко оно было таким даже у ребят, выраставших в семьях, где почитались еврейская культура, еврейская духовность, еврейские традиции. Их еврейство воспринималось ими как некий атрибут прошлого, еще каким-то образом связанный с родителями, но к ним самим уже не имевший никакого отношения.
Известный московский синолог проф. Виталий Рубин2 рос в интеллигентной еврейской семье. Отец его, Арон Рубин, философ, известный своими работами о Спинозе, хорошо знал и высоко ценил еврейскую духовную традицию. В довоенной московской школе Виталий учился в классе, подобранном педологами по уровню знаний и способностей учеников. В нем оказалось больше половины евреев. «Понятно, - вспоминал В. Рубин, - что еврейский вопрос там не возникал. И не только в негативно антисемитском его смысле - он не возникал вообще. Все евреи знали, что они евреи, но считалось, что все относящееся к еврейству - это дело прошлого. Я вспоминаю свое отношение к рассказам отца о его детстве, о хедере и о традиционном еврейском воспитании как о чем-то канувшем в лету. Ко мне все это отношения уже не имело. При этом, правда, не было никакого активного намерения отказываться от своего еврейства. Этот вопрос просто не стоял»3.

О подобной же ситуации в те же 30-е гг., но уже в Одессе рассказывал проф. Марк Перах, репатриировавшийся в Израиль из СССР в 1972 году. «В классе, где я учился, - вспоминает он, из примерно 35 учеников 30 были евреями. Большая часть учеников в той или иной мере владели идишем. Говорили мы между собой по-русски, но в речи звучали многочисленные словечки и выражения на идише. На протяжении всех лет моей учебы в школе никакого антисемитизма я не ощущал. В гражданском плане мы не выделяли себя из остального советского народа. В школе мы не изучали ничего из еврейской истории, зато много времени уделяли русской истории и литературе. Могу сказать, что мы, ученики-евреи, воспринимали их как свою историю и литературу, не сознавая, что мы - пришельцы в этой стране. Таков был парадокс: мы сознавали себя частью единого русского народа, хотя и знали, что мы - евреи. Поговорки на идиш, своеобразное поведение уживались у нас с ощущением, что мы живем у себя дома, на родине. Думаю, что такой парадокс был характерен именно для довоенной Одессы с ее компактным еврейским ядром» 4.

Парадокс этот, как видно хотя бы по воспоминаниям В. Рубина, характерен был далеко не для одной лишь Одессы. О совершенно анекдотической ситуации, при которой еврейские дети умудрялись считать себя неевреями, рассказывает и писатель Эфраим Севела. Детство Севелы прошло в довоенном Бобруйске, где преобладающим населением были евреи. Все в этом городе - и евреи, и неевреи - говорили на двух языках: русском и идише. Дома в еврейской семье Севелы разговорным языком был русский, а на улице он говорил на идише. В этой атмосфере «дистиллированной дружбы народов», пишет Севела, «евреем я себя не считал, а идиш был для меня всего лишь одним из языков, которым пользовалась улица».

Напрашивается вывод, что как раз там, где существовали компактные еврейские коллективы, ограждавшие ребят от столкновений с внешним миром и возможными антисемитскими эксцессами, у них появлялось ощущение органической связи с этим миром, крепло чувство своей принадлежности к нему. Этот то ли русский, то ли советский патриотизм сопровождался отчуждением от еврейства, которое было тем естественней и органичней, чем компактней и значительней было окружавшее и ограждавшее ребенка или подростка еврейское большинство. Таким образом действительно возникала парадоксальная ситуация, и парадокс этот заключался в том, что относительные свободы, предоставленные поначалу советской властью российским евреям и приведшие к формированию ряда коллективов - в школах, институтах, на предприятиях - с преобладанием в них еврейского большинства, создавали наилучшие условия для угасания еврейского национального самосознания, то есть способствовали, казалось бы, ассимиляции. Но ассимиляция – процесс двусторонний, и игнорирование своего еврейства в рамках своего же еврейского коллектива создавало не более чем иллюзию включения в другую общность, в другой народ. Чтобы ассимиляция стала реальностью, стремление евреев ассимилироваться должно дополняться таким же желанием среды ассимилировать их.

Нельзя, конечно, утверждать, что такого желания не было совсем, иными словами, что реакция отторжения по отношению к евреям была повсеместной и всеобщей. Нельзя также отрицать, что в довоенные годы преобладающим было индифферентное отношение к национальности людей, включаемых в те или иные советские коллективы (селекция, и жесткая, шла по иным социальным - признакам). При непосредственных и многочисленных контактах складывались различные отношения товарищеские, дружеские, производственные, создавались этнически смешанные семьи. Все это также могло создавать и создавало у евреев ощущение своей включенности в инонациональное окружение, своей органической принадлежности к нему. И из этого также следовало игнорирование своего еврейского происхождения как факта ничего не значащего. При благоприятном отношении инонациональной среды и стремлении еврея включиться в нее этот факт и вправду утрачивал всякое значение.

Остается, правда, открытым вопрос, где и как часто складывались условия, способствовавшие реальной, а не иллюзорной ассимиляции. И насколько чаще или, наоборот, реже встречались ситуации, когда евреи «переставали» быть евреями только лишь благодаря ограждению их рамками преимущественно еврейских коллективов. К сожалению, достаточно репрезентативной информации, позволяющей ответить на этот вопрос, в нашем распоряжении нет. Но в большинстве материалов, авторы которых утверждают, что в детстве им не пришлось столкнуться с антисемитизмом, они пишут не о смешанных коллективах и отношениях в них, а о своей принадлежности к более или менее компактным еврейским коллективам, которые включали ребят преимущественно в систему идеологических, словесных, но отнюдь не реальных связей с инонациональным большинством окружающей среды. Отсутствие в этих коллективах каких-либо интересов и эмоций (в их числе отрицательных), связанных с еврейством, порождало индифферентное отношение к своей национальной принадлежности, способствовало анемии национального чувства и национального сознания.

Иной характер носило национальное самочувствие и по-иному проявлялось национальное самоотчуждение, когда еврейские дети сталкивались с антисемитизмом. В подобных ситуациях индифферентность уже исключалась, и дети вынуждены были делать выбор между той или иной формой активного отношения к своему еврейству. Поляризация обнаруживалась после первой реакции на антисемитизм, которая чаще всего сводилась к желанию не быть евреем. Из свидетельств мы видим, что у тех, кто сейчас в Израиле, желание это оказалось не просто преходящим, - осознание такого стремления как ренегатства, стыд за себя нередко становились исходной точкой формирования нонконформистской личности. Человека такого типа последующие столкновения с антисемитизмом побуждали, прежде всего, к активному противоборству, они становились для него ситуациями, в которых он самоутверждал себя как суверенную личность и как еврея. Так случилось, например, с Юлиусом Телесиным, одним из первых борцов за алию. Для него вынужденное отречение от еврейства в шестилетнем возрасте стало уроком на всю жизнь. Судя по свидетельствам, к «позиции достоинства» через стыд детского отречения пришли Воль Ломовский, Юлия Гиндельштейн-Севела, Эстер Ломовская и многие другие.

Однако активное утверждение себя как еврея во враждебной среде вряд ли могло обрести и действительно не обретало массового характера среди советской еврейской молодежи. Конформизм (и еврейский в этом отношении не становится исключением) - явление всегда более массовидное, нежели независимость суждений и поступков и способность к самостоятельным оценкам. В особенности - в тоталитарном обществе типа советского, где вся система воспитания нацелена на формирование конформистского типа личности, не испытывающей никакой нужды в самостоятельности мышления и поведения, в выработке собственного отношения к людям, событиям, социальным феноменам.
Понятно, что в условиях, обеспечивающих монополию такой системы воспитания, конформистский тип личности мог и стал самым распространенным среди различных кругов советского населения, не исключая и интеллигенцию, в том числе и еврейскую.

Еврейский конформизм как форма приспособления к идеологической ситуации и к нормам поведения окружающих выражался в различных формах национального самоотчуждения, переходя в ряде случаев в еврейский антисемитизм, еврейскую юдофобию, доходящую порой до национального ренегатства. Логично предположить, что с ростом государственного антисемитизма и с усилением юдофобских настроений окружающего населения такого рода конформизм должен был усиливаться и распространяться на все более широкие круги склонных к ассимиляции советских евреев.

Тем больший интерес на этом фоне представляют люди, которые сумели не поддаться гипнотическому воздействию толпы и стереотипов массового сознания, которые были способны не только пассивно противостоять среде, как внешней, так и своей еврейской, но и противопоставить и непосредственному окружению, а порой и собственной семье свое понимание событий и свою линию поведения. Особенно интересно, как нонконформистские взгляды и линии поведения формировались у детей, которые, казалось бы, в еще большей степени, чем взрослые, подвержены влиянию среды.

У еврейских ребят, которые сумели противостоять антисемитизму среды, мотивации были различные. В соответствии с их мотивацией и характером семей, в которых они воспитывались, молодых нонконформистов условно можно разделить на три группы. Первую из них и, вероятно, наиболее многочисленную, составляли дети из ассимилированных семей собственно советских евреев - преимущественно жителей больших городов центральных районов страны. Во вторую группу входили дети из семей, где знали еврейскую культуру, а также религиозных семей, соблюдавших еврейские традиции. Таких семей при советской власти становилось все меньше. Сохранились они все же повсеместно, хотя религиозные семьи чаще можно было встретить среди грузинских и горских евреев.

Третью группу составляли выходцы из семей, проживавших до второй мировой войны на территориях, присоединенных к СССР в 1939 - 1940 гг. Дети из таких семей могли быть знакомы не только с еврейской духовностью и традициями, но нередко (и это более, чем к другим, относится к прибалтам) они были также приобщены к идеям и деятельности сионистов. В своей совокупности эти группы составили ядро идеологически мотивированной части советской алии в Израиль в 70-е гг., но соотношение их и их влияние на процесс становления и реализации алии со временем меняется. В значительной мере эти перемены объясняются различиями между поколениями и изменениями мотивации каждого из них.

Для значительной части ребят из первой группы, воспитанных в ассимилированных семьях, где родители большей частью были горячими сторонниками советской власти, а нередко и ее активистами, противостояние антисемитизму основывалось на вере в справедливость и искренность лозунгов интернационализма и национального равенства, которые с такой помпой и постоянством провозглашались советской пропагандой. Антисемитизм рассматривался как разновидность национальной ненависти и как покушение на принцип равенства наций и потому воспринимался многими прежде всего как антисоветчина. Так, Валь Ломовский, следуя в этом отношении своему отцу, строил следующий силлогизм. Интернационализм, исповедуемый советской властью, тождествен социальной справедливости, и всякий, выступающий против него, - антисоветчик, враг. Антисемиты выступают против интернационализма, а стало быть, и против власти, его реализующей. Поэтому они антисоветчики и с ними нужно бороться, защищая не столько себя, сколько режим и страну от их покушений. Конечно, все это откладывалось у детей не в таких словах и выражениях, но ход мысли был примерно таким и вывод сводился к необходимости активного противостояния антисемитизму как проявлению антисоветизма.

Такой же примерно по началу была реакция Эмиля Любошица, ныне профессора медицины в Иерусалиме, репатриировавшегося из Донецка в 1972 году. Столкнувшись с антисемитизмом в эвакуации, Эмиль счел необходимым апеллировать к дирекции школы, полагая, что антисемитизм оскорбляет не только его лично, но опасен для общества, поскольку посягает на устои страны, отстаивающей в войне с нацизмом право на жизнь и достоинство всех народов. Однако еще в годы войны пятнадцатилетний подросток утрачивает многие из этих иллюзий, и, сталкиваясь в дальнейшем с антисемитизмом, Эмиль отстаивает уже не интернационализм как таковой, а свое собственное достоинство, свое право быть евреем. Обрести новый подход ему помогают те знания о еврейской истории, которые он почерпнул в семье, и те положительные эмоции, которые внушил ему дедушка, человек веры и традиций.

Та же «защищенность историей» помогает и Юлии Гиндельштейн-Севеле не задержаться на советско-патриотическом этапе. Решающую роль и в этом случае сыграла атмосфера интеллигентной еврейской семьи, в которой вопреки духу времени сохранялось глубокое уважение ко всем видам духовной культуры, к еврейской культуре и традиции. Чтение хранившихся в семейной библиотеке Танаха, «Еврейской энциклопедии», знакомство с героическими страницами еврейской истории заставляют девочку устыдиться своего нежелания быть еврейкой. Ее опора – гордость за наследственную связь с героическим родом Маккавеев.

Обращение к Маккавеям далеко не случайно. Самым оскорбительным из всего советского антисемитизма военных лет были обвинения евреев в трусости, в том, что они «воевали» в Ташкенте, а боевые ордена покупали в тылу. Нередко с такими обвинениями сталкивались люди, или сами бывшие на фронте, или имевшие, а нередко потерявшие своих близких там. Такие обвинения часто адресовались и детям, родные и близкие которых воевали, были ранены, погибали на фронтах и в партизанских отрядах. Эти обвинения тяжким бременем ложились на души мальчиков и девочек, воспитанных в культе самопожертвования во имя Родины. Для них, искренне почитавших мифологизированных советских героев, жизненно важно было доказать, что евреи не трусы и не предатели. Они не спускали обид своим сверстникам и вступали в драки, порой самые безнадежные. Такие ребята, не дожидаясь призывного возраста, шли добровольцами на фронт, и известно немало случаев безоглядного героизма, когда ребята эти гибли, пренебрегая элементарными правилами предосторожности только из-за того, что кто-то мог заподозрить в них труса-еврея.

В школе Могилев-Подольского, в 9-м классе которой в 1941 году учился И. Деген 6, из 30 его соучеников-евреев в живых осталось четыре человека - все инвалиды Отечественной войны. Большинство этих ребят ушли на фронт добровольцами в 16 - 17 лет. Протест против антисемитской фразы «Евреи прячутся в Ташкенте», звучавшей почти так же часто, как и «Смерть немецким оккупантам», пишет Деген, был подводной частью айсберга, надводной частью которого была отчаянная смелость, вызывающий недоумение героизм. Деген вспоминает поэта Павла Когана. Почти слепой, преодолевая сопротивление военкомата, он все-таки попал на фронт. Но вполне опасной в то время должности военного переводчика ему было мало. Штаб дивизии казался ему глубоким тылом. «Я почти уверен, - пишет Деген, что побудительной причиной его безрассудного поступка - Коган
ушел на передовую командиром взвода разведки и погиб вскоре под Новороссийском - было так хорошо известное мне чувство: а вдруг кто-нибудь подумает, что еврей трус, что еврей отсиживается в тылу».

Такое же стремление отстоять достоинство евреев, как народа, способного к сопротивлению и героизму, определяло национальное самочувствие и тех еврейских ребят, которые приходили к осознанию своего еврейства под влиянием Катастрофы - узнав о лагерях смерти и о массовом уничтожении евреев. Многих глубоко поразило, что известия об этих ужасах не только не вызвали возмущения преступниками и сочувствия к евреям, а, наоборот, они стали как бы источниками новых потоков ненависти и презрения к ним. Для таких ребят антисемитизм окружения не существовал обособленно - он воспринимался ими как продолжение тех самых действий, жертвой которых пали миллионы безоружных и беззащитных их соплеменников. Гибель миллионов была не только трагедией - она остро переживалась как национальный позор. Виталий Свечинский, которому к концу войны исполнилось 14 лет, выражает чувства - и не только свои, но и многих других своих сверстников, узнавших тогда о Катастрофе: «Никакого сопротивления, покорность судьбе. Да, невелика честь быть евреем!».

Честь эта могла быть восстановлена лишь одним путем - борьбой явной, с оружием в руках, за право национального существования, за свое национальное достоинство. Между тем становилось очевидным, что, несмотря на признание Израиля, «советская родина», так основательно культивировавшая саму идею «борьбы за независимость и справедливость», в конкретном - еврейском - случае не предоставляла никаких возможностей для защиты национального достоинства и восстановления справедливости. Еще не осмыслив до конца этой ситуации и не доходя до оценок и окончательных выводов из нее, ребята эти видели только одно место, где такая борьба велась. Таким местом был Израиль. «Об Израиле мы думали, - вспоминает В. Свечинский, - так: там наши парни бьются за свою страну, а мы здесь будем сидеть протирать штаны и продолжать диаспору?».

В 1949 г. он и его школьные друзья - мальчики из ассимилированных московских интеллигентных семей, один из которых сейчас тоже в Израиле, а второй эмигрировал в США,начали готовиться к нелегальному переходу границы и к побегу в Израиль. Спустя год все трое были арестованы и осуждены московским трибуналом «за измену Родине и еврейский буржуазный национализм» на длительные сроки заключения.

Что это было - единичная, случайная вспышка национального чувства у ассимилированной в своей массе советской еврейской молодежи или, наоборот, выход на поверхность более основательного, более массового, а может быть, и каким-то образом и организованного процесса? Хотя ребята и обвинялись в «создании организации», в условиях послевоенного Советского Союза не приходится и думать о существовании кем-то координируемой, хотя бы в масштабе отдельного региона, деятельности. Но то, что московский процесс 1950 г. не был единственным в своем роде, что подобные группы возникали тогда независимо друг от друга в разных местах, позволяет думать, что процесс национальной переориентации охватил достаточно широкие круги еврейского юношества в послевоенные годы.

Еще об одной молодежной группе, участники которой - студенты 3-го Московского медицинского института - были осуждены в том же 1950 г. за проеврейские настроения, рассказывает
Давид Хавкин. Сам Давид (впоследствии он тоже был репрессирован) еще мальчиком 15-1б-ти лет самостоятельно пришел к выводу о необходимости еврейской консолидации. Он считал, что, только объединившись, евреи могут противостоять и истребительной враждебности инонационального окружения, и усиливающейся под влиянием многих факторов ассимиляции. Уже в юности человек действия, он стремился отыскать реальные формы такой консолидации. Понятен поэтому его активный интерес к Палестине, а потом и к Израилю, который у него пробудился не без влияния отца - человека, искренне гордившегося своим еврейством. Давид Хавкин (ему тогда не исполнилось еще и 18-ти лет) - автор фотографии, запечатлевшей в 1948 г. первого посла Израиля в СССР Голду Меир в окружении советских евреев возле московской синагоги.

К тому же выводу о необходимости еврейской консолидации как средству спасения евреев несколькими годами раньше - еще до провозглашения независимости Израиля в мае 1948 года - пришли школьники из небольшого украинского города Жмеринки. Эфраим Вольф, самый юный (ему было 14 лет) из участников молодежной сионистской группы «Эйникайт», рассказывает об объединившем их всех стремлении собственными силами защитить себя и свой народ от повторения Катастрофы.

Катастрофа и отношение местного населения к евреям казались им достаточно убедительными аргументами в пользу национального сплочения и создания еврейского государства или в крайнем случае отдельной республики.

Общностью жизненных обстоятельств детей, взгляды, характеры и жизненные установки которых формировались в военные годы, можно, видимо, объяснить, что с такой же программой спонтанно возникали и другие юношеские группы. В том же 1949 г., когда были арестованы участники жмеринской группы, была также разгромлена львовская группа «Союз еврейской молодежи». Тогда же были арестованы киевские школьники - участники группы «Сун» (название по дате создания - в субботу в ноябре). С ними Э. Вольф встретился в Киеве в Лукьяновской тюрьме.

Сколько таких групп было разгромлено, где они еще возникали, сколько их вообще существовало, каким было число их участников - пока определить сложно. Однако спонтанность возникновения еврейских юношеских групп, их появление в разных местах позволяют предположить, что процесс национальной переориентации мог перерасти в социально значимое молодежное движение, которое в условиях гласности и легальности, вероятно, привлекло бы к себе немало сторонников и могло бы стать основой массовой молодежной алии в Израиль еще в 50-е гг.

Но уже в самом зародыше своем движение это было задавлено, группы разгромлены, а их участники, несмотря на их юный возраст, осуждены на длительные сроки заключения за «антисоветизм и еврейский буржуазный национализм».

Однако - и это важная отличительная особенность мировоззрения национально ориентированной части ассимилированного еврейского юношества военных и послевоенных лет - ребята эти не только не были антисоветчиками, но, напротив, в своих планах рассчитывали на Советский Союз как на ту основную силу, которая поможет развитию независимого Израиля. Вольф рассказывает о составленном в их группе Обращении к правительству СССР, в котором речь идет о помощи Советского государства в организации еврейской республики и в отправке евреев в Палестину. В. Свечинский и его товарищи, планируя свой побег в Израиль, не меняли при этом отношения к Советскому Союзу. Они считали, что живут в «хорошей стране, где их удовлетворяет все». Кроме, конечно, антисемитизма, к которому, однако, по их тогдашним представлениям, власти отношения не имели.

Их просоветизм был совершенно искренним, и каким бы странным ни казалось теперь такое утверждение, но национальная устремленность полностью ассимилированных еврейских ребят во многом была продуктом советского воспитания тех лет. Воспитание это культивировало идею служения Родине, стране, народу. «Советские атрибуты - понятие о чести, об обязанности перед страной - идеей были нам совсем не чужды, - вспоминает В. Свечинский. Мы в этом выросли, и это был наш духовный мир».

Это был духовный мир идеологически ориентированной личности. Речь уже шла о том, что для ребят такой душевной формации характерным было понимание собственной судьбы, как части судьбы народной, восприятие и переживание проблем общественных - социальных, национальных - как проблем глубоко личных. Поэтому столь органичной была их реакция на фашистский геноцид как на кровно задевающую их народную трагедию. И вывод их был так же органичен, как и эта реакция: они сами обязаны сделать все от них зависящее ради предупреждения рецидивов безответного истребления своего народа.

Важно отметить, что к такому выводу многие из этих ребят должны были идти, преодолевая те взгляды и те идеи, которые навязывались советским официозом. Идеал, которому, согласно этим взглядам, можно и должно служить, был коммунизм и советская Родина как его воплощение. Однако многие еврейские юноши идеологической ориентации, определяя свое отношение к еврейству в военные и послевоенные годы, не остановились перед тем, чтобы преступить эти взгляды и переформулировать для себя общественный идеал, социальную сверхзадачу как задачу национальную. Это свидетельствует о том, что идеологизация, под влиянием которой они воспитывались, выразилась не столько в приверженности к конкретной идеологии (в данном случае марксистской), сколько в структуре самой личности. Идеал сменился, но неизменным при этом оставалось стремление определить свою судьбу в более общем социальном контексте. Как свидетельствует Виталий Свечинский, ставший одним из лидеров алии, «решение своей личной судьбы шло у каждого из нас в плане общего... И для нас справедливость заключалась в том, что мы должны быть в это время в Израиле и разделить судьбу народа своего».

* * *
Далеко не для всех представителей «отцовских» поколений путь их к национальной идее был таким же прямым и непосредственным. Для многих отправной точкой их идейной и духовной эволюции становилось обнаруженное ими расхождение между идеалами коммунизма и способами их реализации. Особенно болезненно были восприняты кампании государственного антисемитизма. Для тех, кто отождествлял антисемитизм с антисоветчиной, а советскую власть воспринимал как естественный антипод всякой социальной несправедливости, эти кампании нередко влекли за собой крах их мировоззрения, утрату идеала и переживались, как правило, очень тяжело. Очень многие с большими трудностями изживали воспринятую от отцов веру в марксизм, и путь их к национальному самосознанию чаще всего шел через переоценку их идеологических верований. Если не большинство, то во всяком случае достаточно много представителей поколения «отцов» к национальной идее, а затем к репатриации шли через диссидентство.

К диссидентству евреи приходили из разных кругов, в том числе и национально ориентированных. Но если для людей, у которых национальная мотивация преобладала изначально, связь с диссидентством носила союзнический характер и подчинялась главному - национальной идее, то для ассимилированных евреев она, как правило, становилась самоцелью, и лишь радикальный пересмотр идеологических и социальных позиций (чаще всего связанный с провалом попыток «очеловечить» лик советского коммунизма) мог послужить условием перехода к национальной идее.

Об этапах духовной эволюции тех кругов еврейского юношества, которые, еще с детства ощущали такую степень родства с российской культурой и российской общественной жизнью, что для них не существовало вопроса о праве или, точнее, обязанности участвовать в их изменении и улучшении, которые веровали в коммунизм как идеальную модель таких улучшений и пытались ее использовать на практике и которые затем вынуждены были радикально менять и свое идеологическое кредо, и свой жизненный путь, можно многое узнать из автобиографической книги Александра Воронеля7 - одного из лидеров алии 70-х, создателя самиздатского литературно-философского журнала «Евреи в СССР» и израильского журнала «22».

В 1946 г. (ему было тогда 14 лет), движимый, как и другие его сверстники, стремлением восстановить справедливость – но не в национальном, а в общесоциальном плане он организовал кружок, участники которого (из 8 подростков 7 евреев) распространяли листовки, разъясняющие советским гражданам, в чем состоит нарушение законов и принципов марксистского вероучения.

Попытки привести в соответствие «научный коммунизм» с практикой его построения, как правило, приводили юных правдоискателей на скамью подсудимых и далее в концлагеря. По выходе из заключения они в большинстве своем сохраняли прежний свой интерес к проблемам общественной жизни, который у кого быстрей и непосредственней, у кого медленней и с отклонениями, но так или иначе обращался к национальной идее, к судьбам российского еврейства и к определению на этом фоне собственной судьбы - к решению вопроса о репатриации.

Из ныне проживающих в Израиле, таким путем шли литератор Майя Улановская 8, приговоренная в 17 лет к расстрелу, замененному 25-летним заключением, публицист и литератор Дора Штурман9, отбывшая в юности пятилетний лагерный срок за работу о Пастернаке и посвятившая все годы после заключения исследованию советской системы.

Ряд этот можно продолжить, но и так очевидно, что такой путь был довольно показательным для многих интеллектуалов из поколения «отцов».

К концу 60-х - 70-м гг. это были уже взрослые люди. Однако направление их идейной и духовной эволюции во многом, если не во всем, определялось теми общими установками, той системой ценностей и предпочтений, которая сложилась в детстве и отрочестве и которая была достаточно показательной для личности, сохраняющей в качестве доминантной (при всех содержательных метаморфозах взглядов и интересов) свою идеологическую ориентацию.

Такой же идеологической была ориентация и у «потомственных сионистов», детство которых прошло в еврейских по своему укладу и сионистских по своим идейным интересам семьях. Но исходные их позиции и их духовная эволюция при сохранении той же структуры личности в корне отличны от направленности духовного развития ассимилированных сверстников. И Иосиф Шнайдер, и Эстер Ломовская, и Давид Хавкин, воспитанные в таких семьях и принявшие ценности родителей, изначально и бескомпромиссно отвергают для себя советскую жизнь, советскую власть, советские порядки. Для них, как и для их родителей, политический режим, разрушающий все формы национальной жизни, категорически неприемлем. В отличие от ребят, национальная переориентация которых была органическим следствием советского воспитания, взгляды «потомственных сионистов» не только лишены какой бы то ни было просоветской окраски, но и прямо вытекают из неприятия ими советских порядков.

Национальная идея, которая в рамках и под влиянием семьи изначально формировалась на позитивно-эмоциональной основе, а не как следствие приобщения и преодоления советской идеологии, вот то общее, что объединяет «потомственных сионистов». Однако существовали различия в самом процессе формирования их национального самочувствия, и эти различия определялись особенностями среды и социальных условий, в которых протекало их детство.

Детство И. Шнайдера прошло в досоветской Латвии, где продолжали легально существовать все формы еврейской жизни, где он мог беспрепятственно получать еврейское воспитание и образование и жил в условиях, исключающих повседневные контакты с инонациональной враждебной средой. Его сверстница Эстер Ломовская росла в столице советской Белоруссии - городе Минске, где даже в самый благополучный советский период - 30-е гг. продолжал существовать антисемитизм. Наряду с вожделенным интернационализмом он был одним из главных стимулов, заставлявших евреев всех возрастов, включая детей, «рваться», как говорит Э. Ломовекая, в ассимиляцию. Насколько сильным было влияние такого стимула, можно судить по ней самой. Несмотря на семейное воспитание, когда она - пятилетняя девочка - услышала, что евреи - плохие люди, что они «Христа распяли», она явилась домой в истерике, отрекаясь от этого преступления, а заодно и от своего еврейства.

Такое и в голову не могло прийти рижанину И. Шнайдеру. Вообще порог его чувствительности к антисемитизму был гораздо выше, чем у ребят, раннее детство которых прошло в советских условиях. Когда в эвакуации он, подросток 14-ти лет, столкнулся с группой мальчишек, кричавших ему «Аб'гам», он искренне решил, что они ошиблись, приняв его за другого, и ответил, что его зовут не Абрам, а Иосиф. Только потом, уловив издевательский оттенок в интонации, он ринулся в драку. Но ни этот эпизод, ни бытовой, ни государственный антисемитизм вообще не были для него столь значимыми факторами, какими они были для «коренных» советских подданных. Они не сыграли никакой роли ни в формировании его национального самочувствия, ни в его решении репатриироваться. Его сионизм определялся в первую очередь еврейскими ценностями и отношением к ним, он строился на собственной основе и носил поэтому конструктивный характер, в то время как национально-сионистская ориентация большинства его советских сверстников формировалась на основе определения их отношения к советской системе вообще, как реакция на негативное отношение к евреям в частности и носила поэтому преимущественно реактивный характер.

Конструктивным могло быть национальное самочувствие и сознание у молодежи неассимилированной, воспитанной на признании еврейской культуры и ценностей и обладающей в силу этого определенным иммунитетом против антисемитизма. Таким оно могло быть только у детей, воспитанных вне советских условий, то есть на присоединенных территориях. У поколений, выросших при советской власти, самым вероятным и, пожалуй, даже единственно возможным путем формирования национального самосознания было определение того или иного отношения к советскому социуму и уже на этой основе определения себя как еврея. Как можно видеть на примерах Э. Ломовской и Д. Хавкина, это верно даже по отношению к потомственно сионистским семьям, где целенаправленное воспитание национального чувства и сознания у детей тоже не могло идти вне определения того или иного отношения к советским реальностям.

В этих семьях принятие еврейских ценностей строилось на изначально негативном отношении к советской системе как системе, разрушающей их. Такое отношение исключало у детей какие бы то ни было ожидания, связанные с режимом, а потому они были свободны и от разочарований, постигших их просоветски настроенных с раннего детства сверстников. А таких среди почти сплошь ассимилированного советского еврейства было большинство. Поэтому и путь их к национальной идее – от принятия советской идеологии через ее преодоление, которое нередко шло уже в рамках активной диссидентской деятельности, - был, несомненно, и наиболее вероятным, и наиболее распространенным у идеологически ориентированного еврейского юношества поколения 30 - 40-х гг. Значительно реже среди этих «отцовских» поколений встречалось непосредственное (минуя советизм) обращение к еврейским ценностям, к еврейской проблематике, к сионизму.

Иная картина наблюдается у следующих поколений, детство и юность которых проходят уже в условиях активизации советского государственного антисемитизма, официальных и неподцензурных разоблачений советского режима, подъема и спада диссидентского движения, девальвации марксистской, а затем и всякой политической идеологии с параллельным возрастанием интереса к проблемам религиозным, метафизическим, духовным, активизации борьбы евреев за выезд и, наконец, их алии и эмиграции. Все эти процессы во многом определили исходные позиции и особенности тех путей, которыми шли к национальной идее представители следующих за «отцами» поколений советских евреев.

2. Особенности формирования национального самосознания
младших поколений советских евреев

« Младшие братья ». Среди следующих за «отцами» поколений, кроме собственно «детей», уместно выделить также промежуточное поколение. Назовем его представителей «младшими братьями». К ним относятся те, чьи школьные годы приходятся на начало государственных антисемитских кампаний. Сохраняя преимущественно идеологическую ориентацию, представители этого поколения уже значительно меньше, чем их «старшие братья» («отцы»), подвержены были соблазну советизма.

Для них, как и для «детей», все более значимым советским феноменом является не декларируемый пропагандой интернационализм, а реальный, постоянно усиливающийся государственный и общественный антисемитизм. Погромный характер кампании против «космополитов» и «дела врачей», антиизраильская направленность государственного антисемитизма и все более явная его ориентация на ограничение допуска евреев к высшему образованию, к науке и к другим сферам квалифицированного умственного труда уже сами по себе исключали какие-либо формы просоветского энтузиазма у младших поколений. К этому нужно добавить тот общий критический пафос, который был следствием хрущевского и последующих за ним потоков цензурных и неподцензурных разоблачений режима.

Активная реакция на государственный антисемитизм, с одной стороны, и критическое переосмысление марксистской идеологии и советской системы в целом - с другой, - вот наиболее значимые отправные позиции духовной и интеллектуальной эволюции «младших братьев». Однако среди них, как и в поколении «отцов», тоже выделяются группы различной идеологической ориентации. Во-первых, те, для которых наиболее существенными были общедемократические - социальные, политические и идеологические - проблемы. Во-вторых, те, для которых главным было отношение советских властей к евреям и судьбы самого еврейства. Если первые приходили к различным формам диссидентской активности, то вторых государственный антисемитизм побуждал к активным противоантисемитским действиям, которые воплощались большей частью в национально-просветительской деятельности, в частности в создании или распространении Еврейского Самиздата.

В конце 50-х и в первой половине 60-х гг., то есть в годы, когда Еврейский Самиздат и борьба за выезд еще не обрели социально значимых масштабов, национальная ориентация была характерной для выходцев из семей, сохранявших элементы еврейских традиций, быта, национального самоуважения. Молодежь, воспитанная в ассимилированных семьях, в редких случаях приходила к таким позициям самостоятельно. Большей частью их национальная переориентация была следствием активной просветительской деятельности их друзей, соучеников, студентов-сокурсников.

Одним из таких просветителей стал Илья Войтовецкий. Он вырос в семье, сохранившей сантимент к еврейству, идиш как разговорный язык и память о дяде Фроиме - сионисте, расстрелянном в 1937 г. Натерпевшись с самого раннего детства от антисемитизма своих сверстников и взрослых, среди которых были и школьные учителя, Илья не проводил грани между антисемитизмом бытовым и государственным. Еще школьником он пытался выразить протест против «дела врачей», а в студенческие годы (вторая половина 50-х) стал организатором еврейской молодежи в Уральском политехническом институте. Стремясь противопоставить советской уничижительной политике и пропаганде положительные знания о евреях, он привлекал своих товарищей-студентов к еврейской литературе и музыке, к изучению идиша и иврита, к прослушиванию израильских передач. Среди них было немало ребят, приехавших учиться на Урал с Украины и других западных регионов, где в эти годы все сильнее давала себя знать ограничительная политика в отношении евреев. Были среди них и такие, кто стеснялся своего еврейства и пытался скрыть его. Позиция национального достоинства, занятая Войтовецким, повлияла на изменение некоторыми из них отношения к своему происхождению: в комнате общежития, где поначалу кроме Ильи был еще один «явный» еврей, постепенно обнаружилось еще четверо. Двое предпочитали раньше считаться русскими, один - молдаванином, один - армянином.

Активное противостояние антисемитизму и организация легальных по возможности форм национально-просветительской деятельности произраильской ориентации - формы деятельности, привлекающие со второй половины 50-х гг. все больше еврейской молодежи. Показательно, однако, что в том же Уральском политехническом институте, где вокруг Войтовецкого собирается довольно обширный круг студентов, интересы которых постепенно сосредоточиваются на национальных проблемах, другой студент-еврей, поддержанный группой единомышленников, выступает на комсомольской конференции с программой преобразования государственного строя СССР.

Таким образом, наряду с возникновением и активизацией национально ориентированных форм деятельности в среде «младших братьев» продолжаются поиски путей усовершенствования советской системы, продолжается ее критика, несомненно, стимулированная тотальными антиеврейскими кампаниями Сталина. Критика эта далеко не всегда ограничивалась теоретическими изысканиями, - известны многие попытки разъяснить советским гражданам сущность созданной в СССР системы и показать, что нужно сделать для преодоления разрыва между идеальной моделью социализма и советской практикой его воплощения. Таким в общих чертах было кредо киевских учеников, а потом студентов Анатолия Парташникова (Нафтали Прата) и Анатолия (Эльканана) Фельдмана10, которые писали и распространяли в Киеве листовки с 1952 по 1956 г.- до ареста и заключения в мордовский лагерь.

Выйдя из заключения в 1961 г., оба они - и А. Фельдман, и А. Парташников - переходят на позиции национальные. Выезд в Израиль становится для них жизненной задачей, решение которой потребовало большого мужества (более чем реальной была угроза повторных репрессий), решительности и активности. В Израиль они репатриировались в числе первых - в 1971 г.

Поворот к Израилю, к идее репатриации для многих (например, для А. Парташникова) отнюдь не означал уход от социальных и политических идеалов. Напротив, репатриация в Израиль нередко обретала для них особый смысл - как путь реализации этих идеалов. И Израиль привлекал их тем сильнее, чем меньше шансов для осуществления своих идеалов видели они в России.

О московских молодежных группах, на примерах которых можно проследить эволюцию подобных взглядов, рассказывают писательница Юлия Шмуклер 11 и математик Павел Василевский 12.
Студенческая группа, в которую при поступлении в институт в 1956 г. включилась Юлия, насчитывала 10 человек «евреев, полуевреев и «промежуточных евреев» (так Юлия называла тех евреев, у которых в паспорте значилась иная национальность).

Группа эта организовалась еще в 1953 г. Ее фактическим руководителем стал тогда студент физического факультета Московского университета (МГУ) Лев Левитин. Подобно А. Воронелю, он еще в школьные годы начал основательно изучать марксизм и политэкономию и в конечном счете пришел к выводу, что созданная в СССР система ничего общего с социализмом не имеет, она типичный образец государственного капитализма. С этим выводом были согласны все. Необоримые трудности возникали в части конструктивной: «что же делать?» Этот же вопрос оставался самым трудным и в кружке Павла Василевскоro, в который в 1960 г. вошли студенты из группы Левитина.

Круг их интересов был достаточно широк - будущее России, социализма как системы, судьба свободного мира, его возможности противостоять тоталитаризму и насилию. Поиски конструктивного решения интересующих их проблем замкнулись на Израиле. «Когда мы обсуждали судьбы мира, - вспоминает П. Василевский,- одной из главных была проблема экспансии советской тоталитарной системы. Мы видели, мы ощущали крайнюю дряблость Запада, его мюнхенский настрой. Единственной страной, которая, оставаясь демократической и социалистической, обнаружила способность к действию, к сопротивлению, был, в наших глазах, Израиль. Мы оставались убежденными социалистами, и то, что Израиль впервые осуществлял фурьеристский вариант социализма - сен-симонистские были уже опробованы во многих местах, - делало его тем местом, в котором проверялась одна из наиболее приемлемых, на наш взгляд, альтернатив современности. Мы были полны энтузиазма и гордости от того, что именно Израиль доказал: свободное общество, не поступаясь демократией, может существовать и успешно бороться с экспансией и террором».

К этим общесоциальным добавились и сугубо национальные мотивы. При почти полной утрате национальных корней у советского еврея, считает П. Василевский, всегда существует мысль о реальности геноцида. Его личное убеждение, которое разделяли с ним и его единомышленники, сводилось к тому, что «еврейский вопрос» в диаспоре неразрешим. Сам он начал изучать иврит еще в начале 60-х гг., будучи уверен, что советские власти, проводя политику отторжения евреев, рано или поздно вынуждены будут согласиться на их эмиграцию из страны.

Группа Василевского включала до 10-ти человек (евреев и полуевреев), судьбы которых потом сложились по-разному. Некоторые, уйдя в профессиональную деятельность, отошли от волновавших их социальных проблем. Один из членов этой группы, Лев Регельсон (в конце 60-х он окончил физический факультет МГУ), принял православие и, получив сан священника, эмигрировал на Запад. Главным мотивом его обращения в православие, считает Ю. Шмуклер, были поиски связей с русским народом и тех сил, которые могли бы способствовать демократическим преобразованиям России. Поиски социальной опоры своих идей были, однако, общими для всех. «На нас все время давило то, что у нас нет корней, нет опоры в массах», вспоминает П. Василевский. Но если те, кто, подобно Регельсону, стремясь оставаться русскими, находили духовное и социальное основание своих идей в православных корнях русского народа, то для остальных такой духовно-социальной опорой был собственный народ, и с первыми же волнами алии они репатриировались в Израиль.

Хотя уход интеллектуалов от еврейства в православие, в христианство, в мистику не остался на уровне отдельных прецедентов, несомненно, более типичной и более массовидной к концу 60-х гг. была эволюция взглядов, подобная эволюции взглядов Л. Василевского, Ю. Шмуклер, Л. Левитина, входившего в группу физика Дана Рагинского (ныне преподавателя Иерусалимского университета).

Подобно участникам этой группы, значительная часть идеологически ориентированной ассимилированной еврейской молодежи, которая в конце 50-х - начале 60-х гг. главными для себя считала общедемократические, социальные проблемы, на протяжении 60-х гг. постепенно включается в национальное движение, стержнем которого становится борьба за репатриацию в Израиль. В эти же годы все более значимым становится и участие в этой борьбе «отцов», в большинстве тех, кто, утратив иллюзии относительно демократических преобразований системы, а порой и усомнившись в праве евреев в них участвовать, обратился к собственным национальным проблемам.

Обращение к национальным проблемам, идею Исхода нельзя рассматривать как чисто ситуативную реакцию на события, положившие конец советской либерализации 60-х гг. Подавление «Пражской весны» и диссидентского движения внутри страны, участие СССР в войне на уничтожение Израиля (Шестидневной), сопровождавшееся тотальной антиеврейской пропагандой, - все это послужило мощным катализатором глубинного духовного процесса, начавшегося много раньше. Идея Исхода как акта, завершающего многовековую историю российского еврейства, - резюме длительных раздумий о судьбах российского еврейства в контексте русско-советской и мировой истории, анализа русско-еврейских духовных связей, русского национализма и тех его новых модификаций, которые сокращают жизненное пространство - социальное (дискриминация) и духовное - советского еврея. Таким образом, сионизм интеллектуалов из поколений «отцов» и «младших братьев», составлявших лидерскую группу алии 70-х, никак не может быть сведен к одномерной идеологии. В этом легко убедиться на примере двух автобиографических книг («Трепет забот иудейских» А. Воронеля и «Дневников» Виталия Рубина): онтогенез авторов воспроизводит духовный филогенез их поколения. Обоснование идеи Исхода, его исторической неизбежности привело к разработке ряда доктрин - исторических, культурологических, философских, к созданию ряда произведений - преимущественно эссеистских, мемуарных, публицистических, а также художественных. Значительная часть их публиковалась на страницах самиздатского журнала «Евреи в СССР», издаваемого группой интеллектуалов (А. Воронель, Моше Гитерман, Рафаил Нудельман, Илья Рубин, Марк Азбель, Виктор Богуславский и др.). Этот журнал, можно сказать, установил, и довольно высоко, планку культуры алии 70-х, в которой доминирующей была сионистская идея. Такой была эстафета, передаваемая «детям», начавшим пополнять национальное движение с конца 60-х гг.

« Дети ». «Дети» в отличие от «отцов» и их «младших братьев» приходят к национальным позициям большей частью непосредственно, минуя соблазны советизма и приверженность диссидентству. Критика советской системы, явным образом генерирующей антисемитизм, не была, конечно, чужда еврейским подросткам и юношам в 60-е и в 70-е гг., но диссидентство не становилось их жизненной задачей.

Шестидневная война сыграла огромную роль в укреплении чувства национального достоинства советской еврейской молодежи. К концу 60-х гг. в Москве и других крупных городах спонтанно возникали группы молодежи, главным интересом которых стал Израиль. Фира Кантер, ныне израильская актриса, вспоминает, что стремление студенческой московской молодежи конца 60-х гг. в Израиль напоминало эпидемию. Ее самое к решению о репатриации привело чувство неукорененности, «бездомности», которое под влиянием и государственного антисемитизма ( у нее по причине «неподходящей» фамилии даже документов в университет не приняли), и юдофобии среды постоянно усиливалось.

Решение о выезде было активной формой неприятия советской реальности, но этим оно и ограничивалось. Природа советского строя ее не интересовала, или, точнее, не интересовала в такой мере, чтобы она специально думала о ней или тем более занималась бы ее изменением. Во всяком случае, и сама Фира, и довольно обширный круг произраильски настроенной молодежи, в который она входила, практически не имели касательства ни к диссидентскому движению, ни к диссидентской идеологии. «Обыкновенные еврейские ребята, - как она вспоминает, - которые совместно занимались ивритом и готовились к отъезду» 13 .

Эти ребята в конце 60-х - начале 70-х все чаще становились в своих семьях инициаторами репатриации, и известно немало случаев, когда оценка перспектив жизни евреев в Советском Союзе, проблема выезда, а с середины 70-х и выбор – репатриация или эмиграция - становились «точками разрыва» между поколениями. В 1971 г. приехал в Иерусалим Пинхас Гиль, которому в тот год исполнялось 19 лет. Приехал один. Отец, мать и две сестры остались в Москве. Мотив его приезда в страну – чисто национальный. Человек, считает он, сам по себе не живет. Он должен сознавать, к какой группе он относится. И естественный вывод для тех, кто хочет остаться евреем, - приехать в Израиль. Быть евреем - значит следовать еврейской религии и еврейской традиции. К осознанию еврейства как главного в его жизни он пришел самостоятельно. В какой-то период Гиль интересовался общими социальными проблемами, но быстро отошел от них. Дела демократов, считает он, были далеки от его целей, доминирующим в его жизни стало еврейское 14.

Как и у Гиля, у многих еврейских ребят в тот период определяющими в выборе жизненного пути были национальные чувства, хотя далеко не всегда они отождествлялись с религиозными переживаниями.

Из 24-х ребят, окончивших в 1971 году одну из киевских математических школ, 15 репатриировались в Израиль. Большинство пришло к идее репатриации самостоятельно, в иных случаях - вопреки взглядам и установкам родителей. Так было у Марка Луцкера и Якова Винарова, которые уехали вопреки воле родителей, отбыв перед этим трехлетний срок заключения за отказ служить в советской армии.

Разрыв между поколениями чаще всего происходил в семьях, где родители были людьми, прочно приспособившимися к советским условиям, нередко настроенными более антиеврейски и более антиизраильски, чем самая желтая советская пресса. Такой, например, была настроенность родителей одного из юношей, уклонявшегося от службы в советской армии. Острота конфликта дошла до того, что родители сами выдали сына, скрывавшегося от органов ГБ, заявив, что им лучше видеть его в тюрьме, чем в Израиле.

Мотивация же молодежи, стремившейся нередко вопреки желаниям и взглядам своих родителей в Израиль, была довольно сложной. Это и желание избавиться от гражданской и человеческой неполноценности, от той бесперспективности, на которую обрекали вступающее в жизнь новое поколение антисемитизм и общая ситуация в стране; это и интерес к Израилю, романтизированный победой в Шестидневной войне; это и поиски собственных национально-культурных и национально-духовных корней, активизировавшиеся под влиянием аналогичных процессов у русских, украинцев, других коренных народов.

Все эти мотивы играли определенную роль. Однако в каждом отдельном случае роль их существенно менялась в зависимости от общей направленности интересов человека, типа его личности, семейной и общественной ситуации.

Так, национальная ориентация двух выпускников уже упоминавшейся киевской школы (репатриировавшихся в Израиль) Петра Криксунова и Эммануила Гельмана во многом определялась направленностью их духовных интересов. П. Криксунов, родителям которого удалось создать свой относительно обособленный микромир, рос в атмосфере повышенного интереса к интеллектуальным и духовным ценностям. Довольно рано определились его лингвистические способности. Слово и текст были для него полномочными представителями национального духа и бытия. Решающим оказалось знакомство с Мандельштамом, которое произошло еще в школьные годы. Он изучал символику поэта, его язык, способы видения мира и находил поразительное соответствие между ними и образным строем Танаха. В то же время ни один из поэтов не был столь родствен его собственному мироощущению, как Мандельштам. Таким путем он подошел к отождествлению себя с еврейством 15. Из этого метафизически духовного родства с народом следовал вывод о единстве исторической судьбы с ним и о репатриации в Израиль. Близкой к этой была и мотивация Э. Гельмана.

Тоже духовной по своей направленности, но несколько иной, скорее историософской, по содержанию была национальная мотивация небольшой и довольно замкнутой группы московских студентов, начавших изучать иврит, Танах, еврейскую философию и историю сразу же после своего поступления в Московский университет в 19б4 г. 16.

Обращение к еврейству и к Израилю было следствием и в известном смысле завершением их духовных поисков, в которых социальная и политическая проблематика оставалась отдаленным фоном их философских и культурологических интересов. Возрожденный после двухтысячелетнего перерыва исторической жизни Израиль воспринимался как воплощение и носитель того духовного начала, которое, казалось, безнадежно было утрачено и рациональным Западом, и тоталитарной Россией. Обращение к христианству, интерес к которому среди интеллигенции, в том числе и еврейской, постоянно возрастал, в особенности обращение к церковно-ритуальному православию, расценивалось ими как эгалитарно-духовный феномен, выражающий и отражающий коллективистски-массовые устремления людей, уходящих от проблем своей личностной реализации. В центре их внимания оказался иудаизм с его апологетикой личностного начала, личной и прямой ответственности человека. Понятая таким образом философия еврейского духа, спроецированная на современность, позволяла не только обосновать свою мировоззренческую позицию, но и определить свое отношение к социуму - советскому и израильскому, свою линию поведения, свой выбор жизненного пути. И выбор этот оказался отнюдь не однозначным.

Некоторые, начав с метафизического, добрались до реального Израиля. Это люди, которые смогли решить для себя задачу совмещения идеализированной метаистории Израиля с его исторической реальностью.

1. В ходе исследования причин пробуждения еврейского национального сознания в СССР на протяжении 1973 - 1975 гг. сотрудниками Центра исследований восточноевропейского еврейства в Еврейском университете в Иерусалиме было проанкетировано 447 активистов алии и 2080 репатриантов. Материалы анкетирования, а также интервью, полученные на протяжении 1972 - 1979 годов, находятся в Архиве Центра (далее при ссылках - Архив Центра).

2. Виталий Рубин - известный правозащитник, активный участник борьбы за свободу репатриации из СССР. В 1974 г. организовал в Москве семинар по изучению еврейской культуры и истории. После репатриации в 1976 г. был профессором синологии в Еврейском университете в Иерусалиме. В 1981 г. погиб в автомобильной катастрофе.

3. Рубин В. Дневники. Письма. Иерусалим, 1988. С. 6 - 7.

4. Архив Центра.

5. Там же.

6. Профессор медицины Иона Деген репатриировался из Киева в 1977 г. Мемуары Дегена, полный текст которых находится в Архиве Центра, вышли отдельной книгой в издательстве «Мория» (Тель-Авив) в 1986 г.
7. Воронель А. Трепет забот иудейских. Иерусалим, 1976.

8. Улановская М. Московский эпилог/ /Сион. 1979. №27.

9 Штурман Д. Тетрадь на столе/ /Время и мы. № 52, 53.

10. А. Парташников - ныне доктор философии, главный редактор «Краткой Еврейской Энциклопедии» на русском языке.